Что скрыли учебники о Сартре: ад, Нобелевка и 50 000 человек на похоронах

Представьте: вам звонят из Стокгольма. Нобелевская премия по литературе. Вы кладёте трубку и говорите — нет, спасибо. Именно это сделал Жан-Поль Сартр в 1964 году, первый и, судя по всему, единственный человек в истории, добровольно отвергший самую престижную литературную награду планеты. Без болезни. Без скандала. Без политического давления — просто не захотел. Объяснение было коротким: принять премию значит превратить себя в институцию. А Сартр институцией быть не хотел. Он, кажется, был единственным философом XX века, которому это удалось — остаться живым человеком среди монументов.

121 год назад, 21 июня 1905-го, в Париже родился мальчик с косоглазием, маленьким ростом — сто пятьдесят пять сантиметров, это факт биографии, не сплетня — и дедом по имени Карл Швейцер. Да, родственник того самого Альберта Швейцера, нобелиата и гуманиста. Отец умер, когда Жан-Полю не исполнилось ещё двух лет. Мать вернулась к родителям. Мальчик рос в атмосфере книг, авторитарного деда и хорошо укомплектованного чувства собственной важности. Смесь, которая производит либо неврастеников, либо философов. Иногда — одновременно.

Студентки философского факультета в двадцатые годы от него не отходили. Что ставило в тупик всех, кто видел Сартра снаружи. Но он умел думать вслух — и так, что хотелось слушать. Потом злиться. Потом опять слушать. Это редкий дар; у Сократа тоже был, и того тоже в итоге не любили спокойно.

В 1938 году вышла «Тошнота» — роман, который снёс крышу французской интеллигенции. Главный герой, Антуан Рокантен, сидит в кафе в провинциальном Бувиле и переживает что-то вроде эпифании, только неприятной. Вещи вокруг него становятся слишком настоящими, слишком существующими — давят, излишни, бессмысленны. Корень каштана в парке кажется ему монстром чистого бытия. Тошнота — это дрянной холодок под рёбрами от осознания того, что мир существует, ты существуешь, и никакого объяснения этому нет и не будет. Звучит, честно говоря, как симптом хронического недосыпа. Но нет — это один из ключевых романов двадцатого века.

Потом была война. Сартр попал в немецкий плен в сороковом году, пробыл там около девяти месяцев и вышел при обстоятельствах, которые историки до сих пор описывают с нарочитой осторожностью. Вернулся в оккупированный Париж — и начал писать пьесы для парижских театров. Прямо под носом у нацистов. «Мухи» в 1943-м — Орест, античный сюжет, свобода выбора перед лицом оккупации. Цензоры пропустили. Либо не поняли. Либо решили не понять — что, пожалуй, умнее.

«За закрытыми дверями» — 1944 год. Три человека в комнате. Никаких орудий пытки. Никаких стражников. Просто — они смотрят друг на друга, и выхода нет. «Ад — это другие люди» — фраза, которую потом напечатали на футболках, вставили в тысячи цитатников, использовали в рекламе (что Сартру наверняка понравилось меньше всего прочего). Но сам он потом объяснял: все поняли неправильно. Не в том смысл, что все люди — исчадия зла. Другие — это зеркало, от которого невозможно отвернуться. Они видят тебя снаружи, видят то, что ты сам про себя не знаешь, и ты навсегда в их власти — хотя бы как объект наблюдения. Вот это и есть ад.

Ну. В каком-то смысле — да.

В том же 1943-м вышло «Бытие и ничто» — философский кирпич на несколько сотен страниц, который читают до сих пор, хотя и с трудом. Главная мысль: существование предшествует сущности. Ты сначала появляешься на свет — а потом уже решаешь, кем быть. Никакой предзаданной природы. Никакого Создателя, придумавшего тебя с какой-то целью. Ты свободен. Абсолютно. Тотально. И это — самая пугающая новость, которую философия когда-либо сообщала человечеству. Потому что свобода — это ответственность. За каждый выбор. За каждое молчание (которое тоже выбор). За каждое «я не мог иначе» — которое, по Сартру, всегда ложь. Всегда мог. Просто выбрал по-другому.

С Симоной де Бовуар — философом, писателем и человеком с собственным хребтом — у них был «пакт»: открытые отношения, полная свобода. Полвека вместе. Оба изменяли, оба возвращались. Биографы описывают это всё по-разному: от «революционного союза» до «взаимного изматывания». Симона написала об этом несколько книг. Сартр — тоже. Получилась целая библиотека одних отношений — что само по себе уже достижение.

Политика. Вот где Сартр умел наступать на все грабли подряд. Поддерживал советский коммунизм — потом публично разрывал с ним. Поддерживал кубинскую революцию. Выступал за алжирское освобождение — резонанс был такой, что праворадикалы дважды бросали бомбы в его квартиру. Де Голль отказался его арестовывать, произнеся что-то вроде: «Вольтеров не сажают». Остроумно. И точно.

В последние годы Сартр почти ослеп. Человек, производивший текст с головокружительной скоростью всю жизнь — романы, пьесы, трактаты, статьи, тысячи писем — оказался без главного инструмента. По некоторым свидетельствам, он говорил, что это хуже смерти. Может, преувеличивал. Может — нет. Умер в апреле 1980 года. На похороны пришли пятьдесят тысяч человек — без государственного распоряжения, без организованных колонн. Просто пришли в Париж, в апрель, проститься с философом.

121 год спустя Сартр остаётся неудобным. Его нельзя поставить на полку с классиками и успокоиться — он будет смотреть оттуда и напоминать: ты выбираешь, ты в ответе, никаких оправданий. Ни судьба, ни происхождение, ни время, ни обстоятельства. Только ты. Именно поэтому его стоит читать. И именно поэтому так мало кто это делает.