Домовой из гаражного кооператива «Восход»

Колян Пахомов держал бокс номер сорок семь в гаражном кооперативе «Восход» ровно двадцать лет. За это время он поменял три машины, две жены и один сердечный клапан, но гараж оставался. Гараж был константой. Гараж был домом больше, чем квартира, где теперь жила вторая бывшая.

В Тольятти октябрь. Мокро, серо, с Волги тянет ветром, который лезет под фуфайку и там устраивается жить. Колян приехал к обеду — подварить глушитель соседу Ринату за пузырь и уважение. Открыл ворота, щелкнул рубильником. Лампочка мигнула и загудела как-то не так. Низко. Утробно.

— Проводка, — сказал Колян сам себе. — Опять контакт гуляет.

Он ошибался.

Из смотровой ямы шел свет. Не желтый, гаражный, а зеленоватый, болотный, будто кто-то на дне включил гнилушку размером с телевизор. Колян подошел к краю. Заглянул.

Яма была глубже, чем всегда. Намного. Там, где двадцать лет был бетон и лужа солярки, теперь темнело что-то вроде колодца, и из колодца тянуло холодом и запахом — сырым, земляным, как из погреба, где сгнила прошлогодняя капуста.

А потом из ямы вылезла рука.

Не человеческая. Серая, длиннопалая, с когтями как кровельные гвозди. Она ухватилась за край ямы, за тот самый уголок, куда Колян обычно ставил ногу, и потянула наверх туловище — тощее, жилистое, с башкой набок и глазами как две подслеповатые фары дальнего света.

Нормальный человек побежал бы.

Колян двадцать лет варил, точил, чинил и однажды вытаскивал из-под перевернувшегося «Москвича» соседского пацана. У него на бегство была плохая реакция. А на «взять что потяжелее» — отличная.

Он взял монтировку.

— Куда, — сказал Колян не вопросительно. — Куда полез, спрашиваю.

Тварь зашипела и раскрыла пасть — рядов зубов там было больше, чем передач в хорошей коробке. Колян врезал. Не героически, без замаха на камеру — коротко, от плеча, как забивают закисший палец. Монтировка вошла твари между фар. Тварь взвыла, сорвалась и ухнула обратно в колодец, в зеленый свет.

Тишина. Колян стоял и слушал эту гулкую, ватную тишину, которая заполняла бокс, просачивалась сквозь щели в воротах, оседала на верстаке, на банке соленых огурцов, на календаре с полуголой девицей за две тысячи какой-то год.

В углу кашлянули.

Колян развернулся с монтировкой наперевес. В углу, на старой покрышке, сидел мужичок. Маленький, ростом с ведро, весь в шерсти, борода как войлок, а глаза — добрые, усталые, человеческие.

— Ты, эта, не пугайся, — сказал мужичок. — Я тут вроде как при гараже. Домовой. Гаражный. Гаражевой, если по-правильному.

Колян сел на табурет. Ноги как-то сами.

— Двадцать лет тут, — сказал он тупо. — Ни разу.

— А ты и не смотрел, — резонно заметил гаражевой. — Люди вообще не смотрят. Я тебе, между прочим, аккумулятор зимой грел, чтоб заводился. А ты думал — хороший акум купил. Пф.

Колян хотел возразить, но вспомнил, что акум-то был дрянной, с рук, а машина заводилась в минус тридцать как миленькая. Промолчал.

— Что это было? — он кивнул на яму. Зеленый свет пульсировал, тускло, зло.

— Это, дорогой, беда. — Гаражевой слез с покрышки, подошел к краю, глянул вниз без страха, по-хозяйски. — Прорва открылась. Дыра между нашим и тем, где вот эти. Копуны. Они на живое тепло идут, на человечье. А тут у тебя кооператив — двести мужиков, все с руками, все с теплом, все по субботам. Лакомство.

— И чего теперь? МЧС звонить? — Колян сам понял, как это звучит, и сам поморщился.

Гаражевой хмыкнул.

— МЧС твое яму бетоном зальет, а через неделю она в сорок восьмом боксе вылезет. Или под детсадом. Прорву нельзя закрыть. Прорву можно заткнуть. Правильной пробкой.

— Какой еще пробкой.

— А вот думай, мастер. — Гаражевой сел обратно на покрышку и сложил лапки на пузе. — Ты у нас по железу. Дыра круглая. Холод из нее лезет, тепло в нее утекает. Копуны по краю ползут, за металл цепляются. Что делает мастер, когда из трубы прет, а заткнуть надо намертво?

Колян смотрел в яму. И потихоньку — как всплывает решение прикипевшей проблемы, к которой ходишь неделю, — понял.

— Заглушку варят, — сказал он медленно. — По размеру. С резьбой или на фланец. И садят на герметик. А чтоб тепло не гуляло — прокладку. Асбест. Или... — он глянул на верстак, на бухту старого медного провода. — Или экран. Медь холод держит, медь этих... от металла отпугнем, если под ток пустить.

Гаражевой заулыбался в войлочную бороду.

— Вот. А говорят, попаданцы только в книжках умные.

— Я не попаданец, — огрызнулся Колян, уже разматывая провод. — Я автослесарь. Пахомов Николай. Бокс сорок семь.

Варил он до ночи. Из листа четверки выкроил круг под яму, обварил кольцом, приладил медный экран, кинул от него провод на щиток — не по ГОСТу, конечно, инспектор бы поседел, но инспектора тут и не было. Копуны за ночь лезли трижды. Дважды хватило монтировки. На третий раз, когда полезли толпой, Колян уронил заглушку на место и врубил рубильник.

Медь дернуло. По кругу пробежала синяя искра, воняло озоном и паленой шерстью. Из-под заглушки взвыло — тонко, обиженно — и стихло. Зеленый свет погас. Осталась просто яма. Бетон. Лужа солярки. Дом.

[Прорва запечатана временно. Целостность: 87%.]

Колян прочитал эти буквы, повисшие над ямой, и они погасли. Он не понял, откуда они. Гаражевой понял, но не сказал.

— Временно, — вслух прочел Колян то, что уже погасло. — Почему временно?

Гаражевой вздохнул. Стал вдруг маленький, старый.

— Потому что ты одну заткнул. А их, мастер, по городу — как ям в асфальте после зимы. И кто-то их открывает. Специально. — Он посмотрел на Коляна снизу вверх, серьезно. — Ты теперь меченый. Заглушку сварил — они тебя запомнили. И те, что копают. И те, что открывают.

Колян вытер руки ветошью. Достал из-за верстака ту самую банку соленых огурцов. Открыл. Хрустнул. Подумал.

— Ринат за глушитель пузырь ставил, — сказал он наконец. — Придется, видать, на всех брать. Двести боксов, говоришь?

Гаражевой засмеялся — сипло, по-стариковски — и полез обратно на покрышку. За воротами, в мокрой тольяттинской ночи, где-то далеко, у соседнего кооператива, тускло мигнула зеленым еще одна лампочка. Низко. Утробно.

Колян хруста огурцом этого пока не видел. Но монтировку с верстака убирать не стал.