Лента контента

Ночь в Сольвычегодске.

Снег шел с шести вечера, без перерыва, и к полуночи на улице Советской — той самой, что сворачивает от Благовещенского собора вниз к реке — уже намело по щиколотку. Тишина стояла такая, что слышно было, как поскрипывают флюгера на старых купеческих домах. Скрип-скрип. Скрип. Будто кто-то наверху перелистывает страницу за страницей в очень толстой, очень тихой книге.

Марфа Ильинична возвращалась домой.

Семьдесят два года, валенки с галошами, шуба, которой исполнилось столько же лет, сколько внучке — а внучке двадцать один. Шла она от музея, где сидела до закрытия, разбирая опись керамики восемнадцатого века. Точнее — пыталась разобрать. Глаза уже не те, очки тоже не те, и старая опись, написанная фиолетовыми чернилами, расплывалась перед ней так, словно ее писали под водой.

— Завтра, — буркнула Марфа Ильинична. — Завтра разберу.

И завернула в свой переулок.

Дом ее — деревянный, в два этажа, на углу Советской и Ленина (в Сольвычегодске вообще все на углу Советской и Ленина, кроме того, что на углу Карла Маркса) — стоял уже четвертый век. То есть, сам дом, конечно, был не четырехсотлетний — таких чудес не бывает даже в нашем городишке, — но фундамент, под ним, еще стрóгановский. Соляной. Камни такие, что от них до сих пор пахнет солью, если присесть и понюхать. Марфа Ильинична знала. Она пробовала.

Печка топилась с обеда. К двенадцати ночи она остыла наполовину — Марфа подкинула березовое полено, послушала, как оно затрещало, и села в кресло. Кот Базиль, рыжий, грузный, как купеческая бухгалтерия, перебрался ей на колени.

И вот тогда печка запела.

Это было... ну, не песня в прямом смысле. Так — гудение какое-то, на одной ноте. Будто кто-то внутри печной трубы насвистывает себе под нос мелодию, которую забыл наполовину. Марфа замерла. Замерла, как замирают только в одном случае: когда тело понимает раньше головы, что происходит что-то такое, чего быть не должно.

— Эй, — сказала она в печную дверцу. Сглупила, конечно. Ну а что еще было делать?

Гудение прекратилось.

Потом — голосок. Тоненький, как звон льдинки об лед.

— Ох, услышали. Вот же ж.

Марфа Ильинична открыла дверцу.

Внутри, среди углей, сидел человечек. Ростом с наперсток, в красном колпачке, с бородой, в которой запутался серый пепел. Сидел он на угольке, как на стульчике, и грел ладошки о другой уголек, как у костра.

— Здравствуйте, — сказал человечек. — Меня Прошкой звать. Извините, что не представился раньше, я тут уже триста двадцать лет живу. Просто никто не спрашивал.

Хотел бы я знать, дорогой читатель, что бы вы сделали на месте Марфы Ильиничны. Закричали? Закрыли дверцу и побежали к соседке? Решили, что переутомились на описи?

Марфа не сделала ничего из этого. Она просто села поудобнее. Базиль, между прочим, и ухом не повел — спал себе.

— Триста двадцать? — переспросила она. — То есть ты со Стрóгановых тут?

— Со Стрóгановых, — кивнул Прошка. — Я у Никиты Григорьевича на кухне был. Маленький такой, к жару привычный. Помогал тесто месить. А когда барина не стало и дом продали, я перебрался под пол. Потом сюда. А вы, простите, кто будете?

— Учительница на пенсии. Марфа Ильинична.

— Какие науки преподавали?

— Литературу. И немножко историю. — Марфа помолчала. — Прошка, а ты чего раньше не показывался?

Прошка вздохнул. Вздох у него был такой большой, что чуть не сдул его самого с уголька.

— Жильцы тут разные были, понимаете. До вас жила Анна Степановна. Она глухая была на оба уха — толку-то ей петь? До нее — семья с тремя ребятишками, шум-гам, тоже не до меня. А еще раньше — священник один, отец Геннадий. Тому я как-то показался — он перепугался, окропил печку святой водой, и я неделю чихал.

Марфа Ильинична улыбнулась. Впервые за вечер.

— Жалко его. И тебя.

— Да я не в обиде. Я ж зачем пел-то. У меня дело есть. Передать надо.

— Передать что?

Прошка сунул руку за пазуху своего красного кафтанчика — кафтанчик был такой древний, что выглядел будто кусочек ковра из музея — и достал щепотку.

Соль.

Но не простая. Эта соль светилась. Чуть-чуть, как догорающий уголек в темноте. Розоватая, с легким голубым отливом по краям.

— Песенная, — сказал Прошка. — С тех еще варниц, что у реки стояли. Помните, на Усолке? Сейчас там одни ямы заросли, а раньше столбы дыма стояли — варили соль, день и ночь варили. Так вот это — соль, в которой осталась песня солеваров. Они пели, понимаете, работа тяжелая, без песни никак.

— И что с ней делать?

— Хлеб испечете. Завтра. Положите щепотку в тесто. И раздайте — кому ломтик, кому корку. Чтобы по всей улице. Только не себе. Себе — ни кусочка.

— А мне-то что?

Прошка посмотрел на нее так, как смотрят только очень старые существа — то есть, без укора и без жалости, а просто — насквозь.

— А вам, Марфа Ильинична, и без хлеба хорошо спится. Вы душа спокойная. А вот соседка ваша, Зинаида, третий месяц глаз не смыкает — внук уехал в Архангельск и не звонит. И Витька-сантехник с другого подъезда — жена ушла, он ночами в потолок смотрит. И учительница молодая, Лена, что в шестую школу пришла, — детей боится, шестиклассники ее затравили почти. Им всем — по ломтику. Чтоб поспали хоть одну ночь по-человечески.

Марфа Ильинична долго молчала.

— А ты откуда все это знаешь? Ты ж в печке сидишь.

— Печка, барыня моя, со всеми печками на улице через дымоход общается. У нас своя почта.

Она засмеялась. Тихо, чтобы не вспугнуть.

— Ладно, Прошка. Будет тебе хлеб.

Утром Марфа Ильинична замесила тесто. Положила щепотку соли — та растворилась с тоненьким звоном, будто колокольчик где-то далеко-далеко тренькнул. Испекла шесть караваев. Маленьких. Теплых, как ладонь ребенка.

И пошла.

К Зинаиде — на третий этаж, постучала, протянула: «На, Зин, я тут напекла, девать некуда». К Витьке — оставила на ручке двери, в полотенце. К Лене — занесла в учительскую, сказала: «От нашего музея, в подарок к Дню учителя» (хотя день учителя был три месяца назад, но кто помнит).

Раздала все шесть.

Ночью весь переулок спал так, как давно не спал.

Зинаиде снилось, что внук пришел и просит борща. Витьке — что он на рыбалке с отцом, который умер десять лет назад, и они смеются — отец показывает леща размером с башмак. Лене — что в ее классе вместо шестиклассников сидят шесть маленьких ежиков и тихо записывают что-то в тетрадки своими крошечными карандашиками.

А Марфе Ильиничне ничего не снилось. Она просто спала. Глубоко и ровно, как спят, когда сделано все, что надо было сделать.

В печке Прошка тоже спал. На своем угольке, в своем красном колпачке.

И снилось ему, что хозяин его, Никита Григорьевич, заглянул на кухню — давно, лет триста назад — попробовал свежий хлеб, прищурился и сказал:

— А вкусно. Кто пек?

— Я, — ответил во сне маленький Прошка. — Я пек, барин.

— Молодец, — сказал барин. И положил на печку медный пятак.

Пятак этот, между прочим, до сих пор лежит у Прошки за пазухой. Рядом с песенной солью.

Той соли, говорят, у него еще много.

На всю улицу хватит.

Может, и на весь Сольвычегодск.

Спите, миленькие. Спите.