Экспертиза синдрома самозванца: почему великие писатели считали себя мошенниками

Открываешь чистый документ. Смотришь на курсор. Курсор мигает. Ты не пишешь — не потому что не знаешь, что писать, а потому что в голове запускается совсем другой вопрос: «Кто я вообще такой, чтобы это писать?» Синдром самозванца. Звучит как диагноз из Instagram-психологии, — на деле вещь вполне реальная, изученная, с историей и именами.

Майя Энджелоу. Автор «Я знаю, почему поёт птица в клетке», семи автобиографий, лауреат Президентской медали свободы. Она говорила буквально следующее: «Я написала одиннадцать книг, но каждый раз думаю — вот сейчас меня разоблачат. Кто-то позвонит и скажет: простите, ваш обман раскрыт». Одиннадцать книг. Президентская медаль. И всё равно — ждёт, когда придут и заберут.

Это не редкость. Это правило.

Франц Кафка попросил сжечь рукописи — не из скромности, а потому что был убеждён: они недостойны существования. Макс Брод не сжёг. Теперь Кафка в учебниках, а сам он, скорее всего, перевернулся бы в гробу, узнав об этом, — он ведь именно этого и боялся: что люди прочитают, что увидят. Джон Стейнбек, пока писал «Гроздья гнева», вёл дневник. Там есть запись, от которой слегка не по себе: «Я не писатель. Я никогда им не был. Я боюсь, что трачу время зря». Это написал человек, которому через несколько лет вручат Нобелевскую премию. За «Гроздья гнева».

Вот механика, если коротко. Человек хочет написать рассказ. Садится — и вместо сюжета в голове запускается программа сравнения: кто ты против Булгакова? Ладно, не против него — против вот той девушки из литературного кружка, которая явно пишет лучше? Программа не выключается. Работает в фоне, тихо, методично; к концу первого абзаца человек уже убеждён — текст дрянь, идея вторична, стиль деревянный, а сам он самозванец, случайно оказавшийся за клавиатурой. Тут можно возразить: ну и что, они же всё равно писали, сомневались и писали. В чём проблема? Проблема в том, что большинство людей с синдромом самозванца не пишут. Синдром работает как засов — изнутри. Не мешает думать о письме; мешает начать.

Психологи Паулина Клэнс и Сюзанн Аймс описали синдром в 1978 году. Изначально они изучали успешных женщин в академической среде — тех, кто добился результатов, но списывал их на везение, связи, случайность; что угодно, только не на собственный талант. Позже выяснилось: мужчины тоже. Все. Примерно семьдесят процентов людей испытывают это хотя бы раз — не «иногда сомневаются в себе», а именно убеждённость, что не заслуживают того места, которое занимают.

Применительно к писателям механизм особенно жестокий, потому что у писателей нет чёткого сертификата. Врач сдал экзамен — врач. Инженер прошёл аккредитацию — инженер. А писатель? Кто выдаёт удостоверение? Никто. Это и есть ловушка: граница «писатель / не писатель» нарисована в голове, и каждый рисует её в разном месте — обычно так высоко, что сам до неё не дотягивается.

Мама Стивена Кинга работала уборщицей. Сам Кинг после первых рассказов получал столько отказов, что нанизал их на гвоздь в стене — гвоздь начал гнуться под весом бумаги. «Кэрри» он выбросил в мусор. Жена достала. Издательство купило. Первый тираж — четыреста тысяч экземпляров. Вторая часть истории известна. Первая — нет. А она как раз про синдром самозванца.

Что с этим делать? Честный ответ — ничего радикального. Синдром не лечится одним осознанием. Не лечится мотивационными цитатами — хотя их пишут миллиардами, видимо, помогает продавать, не помогает жить. Не лечится тем, что кто-то скажет: «Ты хорошо пишешь». Так что — расслабьтесь, быстрого решения нет.

Но вот что работает — и это доказательства из практики, не теория. Разделить два вопроса: «хорошо ли я пишу» и «имею ли я право писать». Второй вопрос — ложный. Право писать не нужно. Его не выдают, не забирают. Чтобы писать, нужно только одно: начать. Всё. Остальное потом; потом можно разбираться, насколько хорошо.

Сильвия Плат писала в дневнике: «Я хочу быть важной. Мне страшно, что я не буду». Плат. Которую изучают в университетах, которую цитируют поколениями, которую переводят на сорок языков. Тоже боялась — боялась и писала, страшно, честно, насквозь.

Синдром самозванца никуда не денется. Энджелоу с ним жила до восьмидесяти шести лет. Стейнбек — всю карьеру. Кафка унёс в могилу — в буквальном смысле, с просьбой сжечь. Это не то, от чего вылечиваются; это то, с чем учатся работать. Или не учатся — и тогда рукопись остаётся в ящике стола, и мир никогда не узнает, чего он лишился. Ящик стола всегда полон. Там романы от людей, которые решили, что ещё не готовы — что сначала надо стать «настоящим писателем», и тогда можно.

«Дон Кихот» Сервантес написал в тюрьме. Без литературного образования, без редактора, без подходящей обстановки — да нет, дыра была, а не обстановка. Был человек с пером и бумагой, и убеждённость, что история стоит того, чтобы её рассказать.

Этого достаточно. Этого всегда было достаточно.