Этот испанец объяснил «Матрицу» за триста лет до её выхода — и это не преувеличение

Педро Кальдерон де ла Барка умер 25 мая 1681 года. Тихо, восьмидесяти одного года от роду, в Мадриде, будучи придворным капелланом — что само по себе история, потому что до капеллана он был солдатом, участником военных кампаний в Италии и Фландрии и человеком, однажды преследовавшим противника по дуэльному делу прямо в монастырь, вызвав скандал на весь Мадрид. Никакого финального аккорда: просто лёг и перестал дышать, как будто сам поставил точку в главной мысли своей жизни.

Триста сорок пять лет прошло.

А его главный вопрос — «а что если это всё сон?» — до сих пор сверлит в голове людей, которые никогда в жизни не открывали испанскую драматургию XVII века. Сехисмундо из пьесы «Жизнь есть сон» (1635) просыпается во дворце после многолетнего заключения в башне, ведёт себя чудовищно, его усыпляют и возвращают обратно. Проснувшись снова, он думает: ну всё, значит, сон. Значит, нужно просто делать добро — не ради награды, а потому что даже если это и сон, пусть хотя бы хороший.

Это Кант в испанском костюме. Только живее, и с куда лучшими монологами.

Кальдерон — не забытый провинциал с одной пьесой. Он один из двух столпов испанского «Золотого века»: если Лопе де Вега взял количеством (говорят, около пятисот пьес — человек явно не страдал перфекционизмом), то Кальдерон взял качеством. Сто восемь комедий, семьдесят аутос сакраменталес — религиозных аллегорических представлений, которые давали прямо на городских площадях на праздник Тела Христова. Шиллер восхищался, Гёте переводил, Шопенгауэр цитировал Сехисмундо с такой интенсивностью, что читателю становилось немного не по себе. Август Вильгельм Шлегель в 1809 году в своих венских лекциях поставил Кальдерона вровень с Шекспиром. Это, мягко говоря, не мелкое заявление.

Вторая обязательная пьеса — «Стойкий принц», 1629 год. Дон Фернандо, португальский инфант, попадает в плен к маврам в Северной Африке. Ему предлагают свободу в обмен на передачу Сеуты. Он отказывается. Умирает в плену. Конец. Звучит как провал сюжета — ни неожиданного поворота, ни спасения в последний момент, ни хеппи-энда. Но именно это и делает пьесу странно тяжёлой: вот человек, который просто не предаёт. Без торга, без надежды, без зрителей. Принципиальность без выгоды — это, честно говоря, производит впечатление куда сильнее любого хэппи-энда.

Гротовский.

Ежи Гротовский — польский режиссёр, которого Питер Брук называл «самым важным человеком в современном театре» — взял «Стойкого принца» в 1965 году и сделал из него лабораторный опыт. Никаких декораций, никакого обычного театрального устройства: зрители смотрели через деревянный барьер сверху вниз, как подглядывающие за чем-то запрещённым. Риссьярд Цесляк в главной роли — два с половиной часа без антракта, на пределе физических и психических возможностей. Спектакль объездил весь мир и до сих пор считается вершиной европейского театрального авангарда. Четырёхсотлетний испанский текст; польская труппа; холодная война. Кальдерон и не подозревал, что это возможно.

Вот ещё деталь, которая обычно выпадает из популярных биографий. В 1651 году, в пятьдесят лет, Кальдерон принял сан священника. До этого — солдат, дуэлянт, скандалист, автор пьес на грани фола с точки зрения церковных нравов. После — тихий капеллан в Толедо, потом почётный придворный капеллан в Мадриде. Большинство великих пьес написано до рукоположения. И ни одной он не отрёкся, ни одной не переписал задним числом в угоду новому статусу. Это, если задуматься, тоже определённая позиция.

А что сейчас? «Жизнь есть сон» ставят в среднем раз в сезон где-нибудь в Европе — в 2023-м Национальный театр Великобритании выпустил новую версию, в России с этим текстом работал Юрий Бутусов. Симуляция реальности, тюрьма как метафора сознания, власть как иллюзия, выбор в условиях полной неопределённости — всё это сейчас не требует перевода на современный язык. Текст уже говорит сам, без посредников.

Триста сорок пять лет со дня смерти — дата, которая по всем расчётам должна остаться академической. Юбилей для диссертаций, конференций, пресс-релизов от кафедр романистики. Но что-то в этом человеке сопротивляется архивной пыли: то ли потому что вопрос «а вдруг это всё сон?» с каждым годом задаётся всё громче — в философии разума, в дискуссиях об искусственном интеллекте, в каждом третьем разговоре, где кто-то смотрит в телефон и говорит «реальность — это конструкт», как будто сам придумал.

Он знал. Просто знал это первым. И ещё — что делать с этим знанием: не паниковать, а вести себя так, как если бы всё настоящее. Потому что, может, так и есть. А может, нет. Но выбор у нас всё равно только один.