Имена на запястье

У Радима на левом предплечье жили имена.

Синие, тонкие, вписанные под кожу той же костяной иглой, что кормила его весь век. Отец — у самого локтя. Мать — рядом. Дальше два брата, Лют и Ярец. Ниже — Милава, жена. И у запястья, последней, — Верея. Дочь.

Целая семья умещалась на одной руке. А правой рукой он эту семью и стирал.

Так уж устроена была игла. Каждый мастер-иглописец платит собой — иначе метка не держит, иначе это просто краска, узор, баловство. Хочешь, чтоб «чистая вода» отвела от человека мор? Хочешь, чтоб «верное слово» держало клятву крепче цепи? Хочешь, чтоб «тихая сталь» не дала клинку повернуться против хозяина? Изволь. Только за каждую такую метку игла заберет у тебя одно имя. Одно из тех, что дороги.

И не просто имя сотрет — сотрет человека. Из памяти, из сердца, из всего.

Радим уже не помнил отца. Ни лица, ни голоса. На руке, где было имя, осталось лишь бледное пятно, будто выцвел на солнце кусок ткани. Мать он отдал за метку купцу, который вез хлеб в голодный год через зачумленную низину, — купец доехал, полгорода не померло, а Радим наутро проснулся и не смог вспомнить, кто пел ему над колыбелью. Братьев он не помнил вовсе. Жену...

Жену он стер сам, десять зим назад. За что — тоже не помнил. Осталось только чувство, тупое и глухое: будто ходишь по дому и все время сворачиваешь к двери, которой давно нет.

Одно имя держалось. Верея.

Ее он берег. Отказывал людям, гнал их, ссылался на дрожь в пальцах, на дурной глаз, на что угодно — лишь бы не тронуть последнее. Дочь он отослал совсем крохой, к дальней родне за перевал, чтоб росла подальше от этой иглы, от этого ремесла, которое пожирает семью изнутри. Он не знал, какая она теперь. Не знал даже, жива ли. Но имя — синело. Значит, жива.

Этого хватало.

Мор пришел в Заречный острог осенью, с водой.

Река Вьюна вздулась, залила нижние дворы, а как ушла — по слободе поползла гнилая горячка. Люди валились через одного. К Радиму выстроилась очередь до самой пристани: все несли серебро, все просили «чистую воду» на запястье, на лоб, на грудь ребенку. Он ставил метки от рассвета до тьмы. Имен на своей руке у него давно почти не оставалось — и он платил чужими. Незнакомцами. Теми, кого узнал уже взрослым и не жаль было забыть. Приятель по кабаку. Старуха-соседка. Лодочник, что возил его через реку. Один за другим они исчезали из его головы, и город пустел для него дважды — от мора и от забвения.

Она пришла под вечер, когда очередь схлынула.

Молодая. Промокшая насквозь. На руках — сверток, из свертка торчало красное, сморщенное личико, и это личико уже горело жаром — Радим видел такое сотню раз за эти дни и знал, что до утра не дотянет.

— Мастер, — сказала она. — У меня нет серебра. Все отдала лекарю, а лекарь только руками развел. Люди говорят, ты можешь. «Чистой водой». Прошу.

Он взял иглу. Развел сажу с ключевой водой. Привычно.

И потянулся правой рукой к своему левому запястью — свериться, кем платить, — а там оставалось одно имя.

Одно.

Верея.

Радим замер. Больше платить было нечем. Все чужие ушли. Или он ставит эту метку — и стирает дочь, последнее, что от него живого; или откладывает иглу, и красное личико в свертке к утру остынет.

— Как тебя звать? — спросил он зачем-то. Хрипло.

Женщина подняла на него глаза. Усталые, темные — и вдруг знакомые до дрожи, хоть он и не мог сказать, откуда.

— Верея, — сказала она. — Меня Верея звать. Я не здешняя, за перевалом росла. Приехала — а тут вот что.

Он смотрел на нее долго. Минуту. Или пять. Кто считал.

Потом взял иглу.

Он ставил метку младенцу на маленькую горячую грудь — «чистая вода», тонко, синим, — и чувствовал, как последнее имя гаснет на его собственном запястье. Как расплывается, тускнеет, уходит навсегда та единственная, кого он берег весь свой век. Кто она была? Он уже не помнил. Только руке под кожей стало вдруг холодно и пусто, будто оттуда вынули кость.

— Готово, — сказал он. — К утру спадет жар. Живи.

Женщина прижала спящего ребенка к себе, заплакала, забормотала что-то благодарное. Радим ее почти не слушал. Он смотрел на свое голое предплечье — от локтя до запястья одни бледные пятна, ни единого синего слова — и никак не мог вспомнить, что там раньше было написано.

Что-то важное. Кажется.

— Как, говоришь, тебя звать? — спросил он еще раз, уже в дверях, когда она уходила в дождь.

— Верея, — обернулась она.

Имя ничего ему не сказало. Совсем ничего.

Но в пустой руке, там, где давно не было кости, вдруг заныло — тихо, долго, как ноет по осени старый, зарубцевавшийся излом.