Индюк юбилея не выдержал

Двадцать два года я хожу на пароме через Волгу под Кинешмой. Паром у нас — самоходная баржа «Ласточка»; на ласточку она похожа примерно так же, как я на балерину. Зато честная. Рейс — двадцать минут, человек — восемьдесят рублей, легковушка — двести пятьдесят, мелкий скот — сорок за голову. Прейскурант висит в рубке. Не я его сочинял, я только исполняю.

В июле, в субботу, на причал вкатилась «Нива» цвета вареной сгущенки. Выбрался мужик в рубашке с галстуком — при тридцати градусах, заметьте. Звали его Валерий. На заднем сиденье стояла картонная коробка из-под телевизора, с дырками, и из дырок на меня смотрело что-то красносоплое.

— Индюк, — сказал Валерий. — Теще на юбилей. Живой, она другого не признает.
— Сорок рублей. Мелкий скот.
— Какой мелкий?! Семь килограммов!
— Тогда крупный. Крупный у меня корова, сто двадцать.

Сошлись на сорока. Индюк, надо отдать ему должное, молчал и платил, не торгуясь.

А вот ехать не пожелал.

Посреди реки, ровно на фарватере, коробка хлопнула. Как он открыл картон изнутри — понятия не имею; по-моему, индюкам такое не положено. Но вылез. Постоял на палубе, оглядел Волгу с видом человека, которого надули в турагентстве, развернулся и деловито, вперевалку, зашагал к рубке. По трапу. Ко мне. Взлетел на штурвальную тумбу, распушился и застрял там, как печать на документе.

Валерий — следом. В галстуке, на четвереньках, по трапу, с воплем «Борис Игнатьич, тихо, Борис Игнатьич!» (индюка, оказывается, звали Борис Игнатьич; так настояла теща). Две бабки с рассадой визжат, пацан снимает на телефон, велосипедист орет «Держи его!» — а держать-то некому, у меня штурвал занят, а навстречу, метрах в трехстах, неторопливо и неотвратимо, как судьба, идет «Волгонефть» — сто сорок метров железа.

Я дал гудок. Индюк ответил. Как описать этот звук? Будто кто-то ведет мокрым пальцем по стеклу и при этом ругается по-турецки. «Волгонефть» отозвалась двумя долгими. Думаю, капитан решил, что мы ведем переговоры. Разошлись по-интеллигентному, левыми бортами.

У причала нас ждала Зинаида Платоновна, теща: букет георгинов, таз винегрета, платье в горох. Борис Игнатьич сошел по трапу сам, по центру, как на приеме у губернатора. Теща посмотрела на него. Он — на тещу. Секунд тридцать, не меньше.

— Это мне? — спросила она.
— Вам, мама.
— Живой.
— Вы сами говорили...
— Говорила. Но он смотрит на меня, как покойный Анатолий: будто я ему должна. Не могу. Забирай.

Вечером возвращались. Первым на паром поднялся индюк — сам, без коробки, и сел у трапа, как опоздавший на последнюю электричку. За ним Валерий, с мешком винегрета.

— Сколько с нас? — спросил Валерий, и голос у него был такой, будто он уже все знает.
— Туда сорок, обратно сорок.
— Так это же то же животное!
— Скот возвращенный, — сказал я, — прейскурантом не предусмотрен. Бесплатно. Но в журнал запишу.

Записал. В графе «Примечания» до сих пор значится: «Индюк. Юбилея не выдержал». Проверяющие читают, кивают, подписывают. Ни один пока не спросил.