Лем предсказал ИИ и VR ещё в 1964-м — а потом обозвал всю фантастику халтурой

Сентябрь 1921 года, Львов, тогда ещё польский. У врача Самуила Лема рождается сын Станислав — и, честное слово, никто в этой квартире не подозревал, что через восемьдесят с лишним лет NASA будет цитировать его роман на пресс-конференциях. 105 лет — дата не круглая, не юбилейная в привычном смысле, но повод есть. Особенно если учесть, что при жизни Лема называли то пророком, то занудой, то — было и такое — шарлатаном от науки.

Он хотел стать врачом. Учился в мединституте, сдавал анатомию, резал трупы. А потом решил, что не сдаст последний экзамен специально — чтобы не мобилизовали в советскую армию врачом. Хитрость сработала. Диплома не было до конца жизни, зато была свобода писать. Ирония в том, что медицинское образование потом всплывало в каждом втором его романе: Лем знал биологию тела так, как обычный фантаст знает разве что устройство бластера.

Войну он пережил во Львове под немецкой оккупацией — с поддельными документами, скрывая еврейское происхождение. Работал автомехаником в немецкой фирме, воровал взрывчатку для подполья. Потом — переезд в Краков, тесная квартира, нищета, и первые тексты, которые никто не хотел печатать. "Астронавты", его дебютный роман 1951 года — типичная соцреалистическая космоопера, немного наивная, немного плакатная. Сам Лем потом эту книгу стеснялся. Называл её "детской болезнью".

А дальше случился слом. Резкий.

Лем начал писать не про то, как коммунизм победит на Венере, а про то, что человек в принципе не способен понять чужой разум. "Солярис" вышел в 1961-м, и это была пощёчина всей традиции контакта с инопланетянами. Никаких зелёных человечков с щупальцами и переводчиками. Есть океан — живой, разумный, немыслимо чужой — и есть люди на орбитальной станции, которые вместо диалога получают материализованных призраков из собственной памяти. Крис Кельвин находит в своей каюте жену, которая покончила с собой много лет назад. Она настоящая. Дышит, говорит, любит его. И одновременно — не человек вообще, а слепок чувства вины, собранный из атомов чужим разумом, который просто не умеет иначе.

Смысл романа простой и от этого жуткий: мы летим к звёздам искать братьев по разуму, а находим зеркало. Причём кривое.

Тарковский снял по книге фильм в 1972-м. Лем фильм не любил. Прямо говорил в интервью, что режиссёр сделал "Преступление и наказание в космосе", а не то, что было написано. Спорил с Тарковским лично, чуть до драки не дошло — во всяком случае, по легенде, которая гуляет по киношным энциклопедиям уже полвека. Правда там или нет — а конфликт между визионером-режиссёром и визионером-писателем вышел показательный: оба гения, оба упрямы, обоим плевать на компромиссы.

"Кибериада" — это уже совсем другой Лем. Смешной. Фольклорно-механический эпос про роботов-конструкторов Трурля и Клапауция, которые то строят машину, сочиняющую стихи на любую тему (кроме тем на букву "с", если её попросить не использовать эту букву — и она таки не использует), то создают государства из атомов. Читается как сказка. По факту — трактат о кибернетике, теории игр и природе творчества, упакованный в форму, которую можно читать детям вслух. Мало кто из писателей вообще пытался на такое замахнуться.

А вот "Голос Неба" (в оригинале "His Master's Voice") — книга совсем не смешная. Учёные получают из космоса сигнал, расшифровывают его годами, тратят миллиарды — и в итоге так и не понимают, что это было. Может, послание. Может, шум. Может, инструкция к оружию, которое они сами же и построили, не осознавая этого. Лем писал этот роман как манифест против самонадеянности науки: не всё, что мы принимаем сигнал, означает, что мы способны его понять.

Отдельная история — то, что называют его "научной публицистикой". В книге "Сумма технологии" 1964 года Лем всерьёз обсуждает виртуальную реальность (термин "фантоматика"), генную инженерию, искусственный интеллект и техносингулярность. За тридцать лет до появления слова "интернет". Инженеры потом признавались, что читали эти страницы как техзадание. Не пророчество в мистическом смысле — просто человек умел додумывать технологию до логического конца лучше, чем сами технологи.

При этом Лем как критик был безжалостен. К фантастике — своему же жанру. Он называл большинство американских фантастов ремесленниками, которые пишут про космос теми же приёмами, что вестерны про ковбоев: поменяй револьвер на бластер, и готово. За эти высказывания его в 1976 году исключили из американской Ассоциации писателей-фантастов — редчайший случай, когда автора выгоняют из профессионального союза буквально за пренебрежение к коллегам вслух. Лем не извинился. Ему было, в общем, всё равно.

Умер он в 2006-м, в Кракове, восьмидесяти четырёх лет. Оставил после себя больше тридцати книг, переведённых на сорок с лишним языков, и репутацию человека, который презирал жанр, в котором стал классиком при жизни. Странное наследство. Но, кажется, именно оно и делает его интересным спустя 105 лет: не удобный юбиляр с плюшевым имиджем гения-провидца, а колючий, ехидный поляк, который умел писать про звёзды так, что становилось не по себе за собственный вид homo sapiens.