Сын шахтёра, которого судили за порнографию: как он предсказал сексуальную революцию

Сегодня писателю, из-за романа которого судили целое издательство, исполнился бы 141 год. Дэвид Герберт Лоуренс — да, тот самый, «Любовник леди Чаттерли» — родился 11 сентября 1885 года в шахтёрском посёлке Иствуд. Не в замке. Не в профессорской семье. В доме, где отец с чёрными от угольной пыли руками возвращался с работы затемно.

Мать была умнее и амбициознее отца на голову — и эта пропасть между родителями стала топливом для первого его крупного романа, «Сыновья и любовники» (1913). Полуавтобиографичная история о сыне, который любит мать сильнее, чем положено, и не способен ужиться ни с одной женщиной, пока та жива. Фрейдисты на этом тексте три поколения диссертаций защитили. Сам Лоуренс Фрейда, кстати, толком не читал — придумал свой эдипов комплекс раньше, чем узнал модное слово для него.

Скандал был неизбежен.

В 1912 году, работая учителем, Лоуренс влюбился в жену своего бывшего университетского преподавателя. Фриду фон Рихтгофен. Да, родственницу того самого Красного Барона — авиатора, о котором потом снимут десяток фильмов. Фрида бросила мужа и троих детей и сбежала с нищим сыном шахтёра в Германию. Общество такое не прощает; общество и не простило. Следующие восемнадцать лет — вечные переезды, безденежье, слежка контрразведки во время Первой мировой (немку-жену подозревали в шпионаже, а пацифиста-мужа — заодно), высылка из прибрежного Корнуолла как «неблагонадёжных элементов».

При этом он писал. Много. Яростно.

«Радуга» (1915) — конфискована и публично сожжена по решению суда за непристойность. Не метафора — реально сожжена, тираж уничтожили физически. «Влюблённые женщины» (1920), продолжение той же семейной саги, критики называли то шедевром, то отвратительной мерзостью — иногда в одной и той же рецензии. У Лоуренса вообще редко бывало без крайностей: либо гений, либо извращенец, середины он окружающим не оставлял.

А потом случился главный удар.

«Любовника леди Чаттерли» в 1928 году он смог издать только частным образом в Италии — маленьким тиражом, за свой счёт, без всякой надежды на легальную публикацию у себя на родине. Роман о том, как жена парализованного аристократа заводит роман с его собственным лесником, был написан прямым, физиологичным языком без единого эвфемизма. В Британии и США книгу под запретом продержали больше тридцати лет.

Тридцать лет.

Лишь в 1960-м издательство Penguin рискнуло выпустить полный, неурезанный текст — и на него тут же завели уголовное дело по свежепринятому закону о непристойных публикациях. Процесс «Корона против Penguin Books» стал одним из самых цитируемых судебных заседаний двадцатого века. Обвинитель Мервин Гриффит-Джонс на голубом глазу спросил присяжных, хотели бы они, чтобы эту книгу читали их жёны и слуги. В зале суда, в шестидесятом году. Слуги. Присяжные, видимо, смеялись про себя не меньше нашего — издательство оправдали, и книга разошлась трёхмиллионным тиражом за год. Историки культуры потом называли этот вердикт точкой отсчёта сексуальной революции в Британии — тем моментом, когда викторианские приличия официально признали устаревшими.

Сам Лоуренс триумфа не увидел — он умер от туберкулёза в 1930-м, в маленьком французском городке Ванс, в сорок четыре года, задолго до оправдания собственной книги. Жалкая, в общем-то, ирония: главную битву за него выиграли посмертно.

Был ли он гением? Т. С. Элиот считал его больным сознанием, буквально писал о «болезненности» его прозы. Э. М. Форстер называл величайшим воображением своего поколения. Правда, кажется, где-то между — Лоуренс писал неровно, местами затянуто, местами гениально точно про то, как индустриальная эпоха выхолащивает в человеке живое чувство тела и земли. Он ненавидел то, во что превратилась Англия шахт и заводов, и всю жизнь искал противоядие — в сексуальности, в природе, в инстинкте, который цивилизация якобы вытравила из людей.

Получилось у него не идеально. Зато честно, а это, пожалуй, редкость и сегодня.

141 год спустя после его рождения книги Лоуренса по-прежнему входят в школьные программы — и по-прежнему кого-нибудь да раздражают. Возможно, это лучшая эпитафия, какую вообще можно придумать для писателя: его до сих пор нельзя читать равнодушно.