Объявление, или Как я собственной спиной весь народ проморгал

Есть люди, братцы мои, которые в казенную приемную входят робко. Сядут в уголок, шапку на колени — и сидят себе, как мышь под веником, чужой судьбы дожидаются. А я не таковский.

Ежели я в приемную вошел, то это уже не приемная, а, можно сказать, вверенный мне участок. И вот через один этот участок я в прошлый вторник целую очередь на весь день и осрамил.

А дело было простое. Мне требовалась справка. Одна бумажка, что я, гражданин Полуденов, проживаю по своему адресу законно и коммунальный примус держу не самовольно. Мелочь. Печать да закорючка товарища Сыромятникова, заведующего.

Явился я к девяти. Дверь в приемную — настежь. Народу — тьма. Кто на лавке, кто у стенки, кто на подоконнике пристроился, ноги подобрал, как галка на проводе. Все молчат. Дышат в затылок друг дружке и глядят на одну дверь. На дубовую. За которой, стало быть, сидит он. Заведующий.

Я вошел, огляделся хозяйским глазом и понял: непорядок. Очередь есть, а учету очереди — никакого. Кто первый, кто десятый — сам черт не разберет. И сел я аккурат у дубовой двери, спиной к стенке привалился. Основательно так привалился, плотно. Чтоб, значит, самому первым к телу и оказаться.

Сижу. Жду. Полчаса. Час.

Заведующий не выходит.

Народ заскучал. Загудел. Одна гражданка в оренбургском платке говорит: «Может, спросить у кого?» А у кого? Секретарши нету — стул пустой, на стуле кофта брошена, будто хозяйка минуту как отлучилась. Да только минута эта, видать, еще с прошлой недели тянулась.

Тут-то я и встал.

Встал, братцы мои, во весь рост. Потому как вижу — гибнет народ без руководящей руки. «Граждане, — говорю, — прекратить самотек. Будем писать список. По совести и по времени прибытия».

И достал я из кармана карандашик. Химический. Послюнил.

Боже мой, что тут началось. Как они на меня поглядели! С надеждой поглядели, с уважением. Будто я не Полуденов с примусом, а самое малое инспектор из области. «Пишите, — кричат, — пишите, товарищ! Я за рыжим гражданином!» — «А я за платком!» — «А платок за кем?» — «А платок ни за кем, платок с шести утра стоит, платку первому и совесть велит!»

Ой, работенка. Я и пишу. Я и рассуживаю. Один толстый в галифе полез было вперед — так я его одним словом на место усадил. «Гражданин, — говорю, — вы у меня двадцать второй. Извольте соответствовать». И он соответствовал. Сел. Присмирел, как воробей на морозе.

К полудню я, можно сказать, вошел во вкус. Хожу вдоль стенки, руки за спину, гляжу на список — а список-то мой, сорок две души, все под номерами, все под моей рукой. Гордость меня взяла. Теплая такая гордость, под самое сердце. Стою я и думаю: вот, Полуденов. Пришел ты за справкой, а вышел, можно сказать, в люди. В распорядители.

А заведующий все не выходит.

И странное дело — никто уж и не спрашивает про заведующего. Всех устраивает. Всем при мне хорошо. Порядок, номерки, руководящая рука. Живем.

Часа в три является уборщица. Тетка с ведром, суровая, вроде памятника труду. Вошла, оглядела нас всех — сорок две души да меня, начальника над ними, — и говорит спокойно, будто про погоду:

— А вы чего тут сидите-то, граждане?

— Как чего, — отвечаю я с достоинством. — Заведующего товарища Сыромятникова дожидаемся. Приему дожидаемся. По списку.

Она ведро поставила. Поглядела на меня как-то жалостливо. И спрашивает:

— А объявление вы читали?

— Какое такое объявление?

— А вон, — говорит, — на двери. С самого утра висит. Ты, милый, на нем как раз спиной весь день и просидел.

Обернулся я. Отлип от стенки.

А там, на дубовой двери, аккурат где моя широкая спина к дереву прижималась, — бумажка. Мятая уже, теплая от меня. И на бумажке той рукой секретарши выведено:

«Вторник — неприемный день. Тов. Сыромятников принимает по четвергам. Справки за печатью выдаются в к. № 6 без всякой очереди».

Без всякой очереди, братцы мои.

Вот тебе и сорок две души. Вот тебе и список по совести. Целый день сорок два человека под моим чутким руководством сторожили пустую дверь, за которой сроду никого и не было. А объявление, что всех бы нас в пять минут по домам распустило, я собственной спиной от народа и заслонил.

От усердия заслонил. От гордости.

Молчу. Стою. А толстый в галифе, тот, что двадцать второй, поднимается с лавки, отряхивает штаны и говорит мне так задушевно, почти без злобы:

— Спасибо вам, товарищ распорядитель. Хорошо мы с вами день скоротали.

И пошел в шестую комнату. И все за ним пошли, по номерам, тихо, аккуратно. Порядок соблюдая. Мной же, дураком, и заведенный.

А я домой поплелся. Без справки. Справку-то я, честно скажу, и брать постеснялся. Не с моим лицом теперь в шестую комнату являться.

Явлюсь в четверг. Скромненько. С краю сяду. И — молчок.