Сеанс, или Как я мороженой барышне всю душу выложил

Есть люди, братцы мои, которые к нервам своим относятся просто. Задергался — пошел, погулял, съел котлету, и снова человек. А я не таковский.

Ежели у меня на душе заскребло, то это уже не заскребло, а, можно сказать, кризис личности областного масштаба.

А завелось все от того, что у нас в конторе теперь каждый второй, извините, при психологе. Курьеров и тех, говорят, к специалисту водят — от выгорания. Сидит инженер Пряхин, кофе цедит и роняет этак небрежно: «А мне мой терапевт сказал — я, оказывается, интроверт». И все вокруг кивают уважительно, будто ему орден выдали.

Ну и я, значит, чем хуже. Записался.

Нашел через приложение. Аделаида Робертовна. Две тыщи пятьсот за сеанс — цена, я вам скажу, не для слабонервных, хотя к слабонервным-то как раз и обращаешься. По видеосвязи. Сиди дома в тапках и лечи, извините, психику.

Я к этому делу подготовился основательно. Рубашку надел. Комнату прибрал — чтоб за спиной у меня не носки на батарее сохли, а книжный шкаф стоял, для солидности. Жену Клавдию на кухню выселил: «У меня, — говорю, — сеанс. Дело интимное».

Садимся. На экране барышня — интеллигентная, в очках, глядит участливо. «Расскажите, — говорит, — что вас тревожит».

И тут, братцы мои, меня прорвало.

Потому как тревожило меня одно. Одно-единственное. Тридцать лет тревожило, как гвоздь в валенке.

Дело в том, что вся моя семья считает меня, извините, золотые руки. Мужик, который все могет. Кран потек — я чиню. Розетка искрит — я лезу. И жена мной перед свояченицей гордится: «А мой-то — сам все! Ни копейки на мастеров!»

А я, милые мои, ни бельмеса не умею.

Вообще. Ни гвоздя ровно не забью. Я тридцать лет тайком звоню мастеру Сан Санычу, плачу ему из заначки, спроваживаю, пока Клавдия в магазине, а после хожу гоголем и руки об штаны вытираю — будто трудился. Вся моя мужская гордость, братцы, на живой нитке из чужого труда сшита.

И вот все это я Аделаиде Робертовне и выложил. Как на духу. С подробностями, со слезой, с датами. Двадцать минут говорил без роздыху. И такая на меня легкость сошла, будто я мешок цемента с души снял и в окошко выкинул.

Выговорился. Выдохнул. Гляжу на экран — а барышня-то замерла.

Замерла и не шевелится. Личико доброе, участливое, а неподвижное — как переводная картинка. Рот полуоткрыт. Бровь домиком. Красота.

Я поначалу думал — это она так, от глубины моей исповеди онемела. Проникновенный, думаю, я человек. Довел специалиста до потери речи.

Минуты три любовался. Потом кашлянул. Потом громче.

Стоп. Связь-то оборвалась.

Я туда, сюда — а экран мертвый. Барышня висит в воздухе, как святой лик, и не мигает. А я, дурень, ей двадцать минут самое сокровенное пел. Мороженому изображению. Фотографической, извините, карточке.

Зову: «Клавдия! Интернет пропал!»

Входит Клавдия. Спокойная. Вытирает руки о фартук.

— А это, — говорит, — не иначе ты сам утром накуролесил. Ты ж давеча коробку эту, что мигает, с полки снимал — переставлял, чтоб красивше стояло. Провод-то и выдернул наполовину. Я видала.

Вот тут, братцы, у меня под ребрами что-то дернулось, как рыба на крючке.

Потому как оно ведь как вышло. Я, чтоб перед самим собой золотыми руками покрасоваться, утром роутер этот на шкафу переставил — солиднее выставить, к тому самому книжному фону. И провод расшатал. Сам. Своими нерукастыми руками.

Сам себе связь и оборвал. Аккурат на исповеди про то, какой я нерукастый.

Поэзия.

Минут через десять экран ожил. Аделаида Робертовна отмерзла, заморгала.

— Ох, — говорит, — простите великодушно, у вас связь пропадала. Я вас, к сожалению, последние минут двадцать совсем не слышала. Замерла картинка. Давайте с того места, где вы про детство начали?

С того места.

Братцы мои. А того места больше нет. Тайну эту тридцатилетнюю я один раз в жизни из себя вынул — и вынул в пустоту. В оборванный провод. Второй раз ее из меня клещами не вытянешь. Отговорила рощица.

— Знаете, — говорю я твердо, — а мне уже полегчало. Прям существенно. Спасибо, вылечили.

Она обрадовалась. Отметила успех. Прислала счет.

Две тыщи пятьсот — за то, что я сам себе, оборванному проводу и мерзлой карточке всю душу выложил.

А вечером Клавдия провод-то поправила. Воткнула. И говорит между делом:

— Гляди-ка. Сама справилась. А то ждать тебя, золотые руки.

Я смолчал.

Потому как есть тайны, которые лучше уж помереть, а с собою унести. Психологу — можно. Живой Клавдии — ни-ни.