Левая знает имена

Аварию Евгений Маркович почти не помнил. Мокрая дорога. Фура. Потом — всё стёрлось, как старая плёнка.

Три недели комы. Когда очнулся — ничего особенного. Правая сторона работала идеально, левая тоже, но отдельно. Как две разные машины в одном теле.

Первый случай решили списать на последствия. Евгений Маркович завтракал — ничего экстраординарного, обычное утро: каша, кофе, газета. Правая рука несла ложку ко рту. В этот момент левая, как назло, смахнула тарелку на пол. Просто так. Осколки. Он смотрел на свою левую руку с изумлением человека, который застаёт незнакомца в собственной квартире; только это был он сам, но не совсем.

Нейрохирург объяснял долго, вымеренно:

— Мозолистое тело нарушено. При травме позвоночника возможны разрывы — связи между полушариями. Правое полушарие контролирует левую руку, причём автономно. Синдром чужой руки. Редко встречается, но, кхм, задокументировано.

Евгений Маркович был хирургом. Сам знал про этот синдром. Читал когда-то, между третьей операцией и кофе — или наоборот? — в ординатуре. Думал тогда, что курьёз. Какой-то забавный парадокс для конгресса. Теперь курьёз живёт в его теле, и до забавности уже было далеко.

Левая рука хулиганила.

Не по-детски. Серьёзно.

Тянулась к вещам, которых Евгений Маркович касаться не намеревался. Расстёгивала пуговицы, которые он только что — с трудом, правой рукой — застегнул. Однажды, на обходе, вдруг схватила медсестру за запястье. Крепко. Болезненно. Медсестра чуть не упала. Евгений извинился, пообещал невесть что, прижал левую правой к телу, как непослушного ребёнка, которого нужно утихомирить. Медсестра посмотрела на него странно — того типа взгляд, который говорит: вот скоро совсем съедет.

Он научился справляться. Носил левую в кармане халата (сначала казалось глупо, но потом привык). Садился на неё на совещаниях. Оперировать перестал — не из страха, нет, а потому что левая однажды потянулась к инструменту, который был совсем ни к чему на этом этапе. К скальпелю. Когда нужен был зажим. И Евгений понял: дальше так не пойдёт.

В июле рука начала писать.

Проснулся в три часа ночи от движения. Не сонного, не вялого — от резкого, осознанного движения. Левая рука шарила по тумбочке. Нашла ручку (откуда она там?), нашла блокнот. И начала писать — быстро, уверенно, без заминок, разборчивым почерком, который был похож на почерк Евгения только если очень постараться. Иностранный почерк. Чужой.

Свет включил. На странице было имя: «Раиса Т. Горелова, палата 412». Всё. Больше ничего. Только это.

Евгений работал в городской больнице (одна из лучших в городе, кстати, хотя что это меняет). Палата 412 — кардиология. Раиса Горелова; кажется, он её помнил смутно — поступила неделю назад. Мерцательная аритмия. Держали под наблюдением, казалось, стабильная.

Утром зашёл в кардиологию. Спросил у дежурного (толстый парень, всё забывает):

— Горелова, четыреста двенадцатая. Как дела?
— Горелова? Скончалась ночью. Тромбоэмболия лёгочной артерии. Внезапная.

Евгений вернулся в свой кабинет. Долго смотрел на блокнот. Потом положил его в стол. Потом вытащил. На странице — то же имя.

На следующую ночь рука написала другое: «Сергей П. Козлов, реанимация». Козлов умер к утру. Остановка сердца; кажется, инфаркт, хотя подробностей никто не рассказывал.

На третью ночь: «Анна М. Фёдорова, приёмный покой». Евгений не знал такой пациентки (никогда о ней не слышал), её привезли только днём. Перитонит. Запущенный. Не дожила до операции — умерла на столе в приёмном отделении.

Он ведёт учёт. За две недели — одиннадцать имён. Одиннадцать смертей. Совпадение, которое совпадением быть не может; процент поразительный. Рука писала между двумя и четырьмя часами ночи — всегда в этот промежуток. Полное имя, палата, иногда даже время. «В. А. Пригожин, 6-я хирургия, 11:40» — Пригожин рухнул на столе в 11:42. Ровно через две минуты.

Попытался привязать левую руку. Примотал бинтом к спинке кровати. Проснулся — бинт распутан, на блокноте новое имя. Правая рука спала, как и положено спать. Левая — нет.

Убрал из спальни всё: ручки, блокноты, бумагу, карандаши. Левая нашла карандаш для бровей жены в ванной (откуда она знала?) и написала имя прямо на зеркале. Жена увидела утром. Спросила, как всегда.

— Женя, что это?
— Ничего. Лунатизм, что ли.

Человек с зеркала умер в тот же день. Машина.

В августе Евгений принёс блокнот нейрохирургу — старому, авторитетному парню, который когда-то вытаскивал его на экзаменах.

— Смотри, — сказал. — Левая рука пишет имена. Пациентов. Которые потом умирают. Каждую ночь. Совпадения на сто процентов.

Нейрохирург долго листал, медленно, будто проверял реквизиты завещания. Потом положил блокнот и сказал:

— Женя. Слушай внимательно. Ты хирург. Ты работаешь в больнице — видишь карты, слышишь разговоры, запоминаешь лица, может быть, даже не осознанно. Правое полушарие обрабатывает всё это, обрабатывает фактически информацию, которую левое полушарие попросту игнорирует. Распознавание паттернов, статистика, подсознательный анализ прогноза. Рука просто выводит то, что мозг уже вычислил. Вот и всё.

— Фёдорову привезли через шесть часов после того, как рука написала имя.

— Совпадение.

Евгений забрал блокнот и вышел. Он знал, что врач не прав. Или, может быть, знал, что прав. Чёрт его разбери.

В сентябре рука написала имя, которое Евгений узнал сразу. Его собственная мать. «Тамара Е. Маркович, дом, 15:20». И всё. Время даже указано.

Позвонил в семь утра. Голос матери был сонный.

— Мама, как ты?
— Нормально, Женя. Давление прыгает, но это для меня нормально. Ты чего звонишь?
— Не вставай сегодня. Слышишь? Не вставай.
— Ты чего? С тобой всё в порядке?
— Просто не вставай. Пожалуйста.

Отпросился с работы. Приехал к матери. Сидел рядом весь день, читал газету, пил чай, делал вид, что всё нормально. В 15:15 мать побледнела. Лицо стало серым. Евгений уже набирал номер скорой. Острый инфаркт миокарда; позже врачи говорили, что ещё пять минут — и кончено. Скорая приехала в 15:25. Успели. Мать выжила.

Её спасли. Это странное слово — спасли. Как будто она была в огне, а он вытащил её.

В ту ночь рука не писала. Впервые за два месяца просто не писала ничего. Евгений лежал без сна, прислушивался к темноте, и чувствовал — чувствовал физически — как левая рука медленно, очень медленно сжимается в кулак. Сжимается сильно. Ногти вонзались в ладонь до крови. Он не пытался разжать. Только смотрел.

Она была недовольна.

В октябре рука начала писать по два имени за ночь. Потом по три. По четыре. Евгений не мог спасти всех — он не знал, кто эти люди, не знал, где их палаты, не всегда успевал найти отделение. Люди умирали. Рука писала. Он чувствовал себя стенографистом при смерти; может быть, даже причастником. Помощником в этом деле.

В ноябре, двенадцатого, рука написала одно имя. Крупно. На весь лист. Обведено три раза, почти до дыр:

«Евгений М. Маркович».

Без палаты. Без времени. Просто имя. Его имя.

Евгений смотрел на лист. Левая рука лежала на блокноте — расслабленная, спокойная, довольная, как кот после удачной охоты.

Спрятал блокнот. Лёг. Закрыл глаза.

Левая рука тихо поднялась. Легла ему на горло. Пальцы — тёплые, знакомые, его собственные — начали сжиматься. Медленно. Уверенно. Профессионально.

Правая метнулась перехватить. Левая была сильнее. Намного. Она всегда была сильнее — вот в чём штука; Евгений был левшой до аварии.