Мехико, 1951: суд отпустил Берроуза за смерть жены — он ответил книгой, которую запрещали в США

2 августа 1997 года. Лоуренс, штат Канзас. Восемьдесят три года, сердечный приступ — самая обычная смерть, какую только можно придумать для самого необычного писателя XX века. Двадцать девять лет прошло. И до сих пор непонятно: гений он был или чудовище. Скорее всего — и то, и другое одновременно, причём в равных долях.

Начнём с того, о чём принято мямлить и опускать глаза. Мехико-Сити, сентябрь 1951 года, пьяная вечеринка, Берроуз решает повторить трюк Вильгельма Телля — поставить стакан на голову жены Джоан Волмер и сбить его выстрелом из пистолета. Промахивается. Пуля попадает ей в лоб. Джоан умирает почти мгновенно. Мексиканский суд признаёт это неосторожным обращением с оружием; полтора года условно — и Берроуз выходит на свободу практически без последствий.

Всё.

Сам он потом скажет то, от чего до сих пор передёргивает литературных критиков: смерть Джоан, дескать, и толкнула его к писательству, «завладела мной, оставив мне выбор — писать или жить в постоянной осаде духа, который меня уничтожит». Красиво сформулировано. Правда ли это оправдывает произошедшее — вопрос отдельный, и однозначного ответа тут нет, как бы ни хотелось.

Первая книга, «Джанки» (1953), вышла под псевдонимом Уильям Ли — в дешёвом покет-издании, вперемешку с обложкой про наркоманов и полуголыми девицами, как бульварное чтиво для вокзальных киосков. Издатель откровенно боялся: текст читался слишком честно для эпохи, когда о зависимости полагалось либо молчать, либо морализаторствовать. Берроуз не делал ни того, ни другого. Он просто описывал ломку — по часам, по симптомам, без прикрас и без надрыва. Врачи потом признавали: клинически точнее не напишешь.

А дальше случился «Голый завтрак» (1959) — книга, которую в 1966 году судили в Бостоне за непристойность. Последний в истории США громкий процесс против романа как такового; на защиту встали Гинзберг и Мейлер, суд роман оправдал, и с этого момента, можно сказать, официальная цензура художественной прозы в стране закончилась. Хлопнула дверью — и всё, тишина.

Технически «Голый завтрак» устроен странно даже сегодня. Разрозненные эпизоды, никакой линейной истории, персонажи то появляются, то растворяются в тексте без объяснения. Дело в методе cut-up, который Берроуз разработал вместе с художником Брайаном Гайсином: страницы буквально разрезались ножницами и склеивались заново в произвольном порядке. Идея была в том, что случайность вскрывает скрытые смыслы, которые логика прячет. Звучит как розыгрыш; работает — как ни странно.

Влияние этого приёма — тема отдельного разговора. Дэвид Боуи писал тексты песен методом cut-up. Radiohead собирали строчки для альбома Kid A похожим способом, вытаскивая фразы из шляпы. Название группы Steely Dan — это, если кто не в курсе, отсылка к предмету из «Голого завтрака», о котором в приличном обществе лучше не уточнять. Курт Кобейн записал с Берроузом совместный трек «The Priest They Called Him» за четыре года до собственной смерти — два человека из разных эпох зависимости нашли общий язык быстрее, чем можно было ожидать.

Отдельная линия — киберпанк. Уильям Гибсон, автор «Нейроманта», прямо называл Берроуза одним из главных ориентиров: сам термин «Интерзона» из берроузовской прозы отзывается эхом в архитектуре гибсоновского киберпространства. И вот тут начинается по-настоящему неуютное совпадение. Берроуз писал про «контрольные системы», управляющие людьми через язык, повторение, зависимость от источника информации — писал это в шестидесятых, задолго до алгоритмических лент и бесконечного скролла. Перечитайте пассажи про «вирус слова» сегодня — и станет не по себе от того, насколько это похоже на описание вашей утренней прокрутки соцсетей.

Зависимость, кстати, отдельная тема, и тут Берроуз не был ни героем, ни поверженным. Он употреблял героин с перерывами почти всю жизнь, пробовал апоморфиновую терапию, читал лекции о наркополитике — и умудрялся при этом оставаться едким, ироничным собеседником, а не жертвой из назидательной брошюры. Его тексты не романтизируют зависимость и не осуждают её с кафедры; они просто фиксируют, как оно есть. Именно этой честности не хватает девяноста процентам современных текстов на ту же тему.

Что в итоге. Двадцать девять лет без Берроуза — и разговор о нём так и не свёлся к сухой музейной табличке. Слишком неудобная фигура: убийца по неосторожности (или всё же нет — вопрос открыт), наркоман, гей, литературный террорист, автор, придумавший метод письма из ножниц и клея. Систему контроля, о которой он писал полвека назад, мы теперь носим в кармане и называем смартфоном. Может, поэтому его так и не получается сдать в архив — слишком много совпало.