Мопассан ненавидел Эйфелеву башню, но обедал под ней каждый день. Вот почему

Мопассан ненавидел Эйфелеву башню — вплоть до того, что обедал в ресторане на первом этаже почти каждый день. Спросите зачем? Да просто это было единственное место в Париже, откуда её саму видно не было. Ирония, достойная его собственных рассказов.

Сегодня, 5 августа, ему бы исполнилось 176 лет. Дата не круглая, никто не будет устраивать салют. Но повод вспомнить есть — этот нормандец за десять с небольшим лет письма успел сделать со французской прозой то, что другие не успевают за жизнь.

Начнём с корней. Гюстав Флобер приходился ему то ли крёстным, то ли литературным отцом — формально просто другом семьи, но по факту суровым учителем без диплома. История, которую любят пересказывать биографы: Флобер заставлял молодого Ги неделями сидеть у дороги и описывать одного и того же извозчика — так, чтобы его нельзя было спутать ни с каким другим извозчиком на свете. Не «человек в шляпе». А именно этот, единственный. Мучительно. Зато сработало.

Первый роман — «Жизнь» (Une Vie), 1883 год. Толстой, кстати, называл его лучшим французским романом после «Отверженных» Гюго. Книга о том, как из юной мечтательницы медленно, по капле, вытекает надежда — замужество, измены, разочарование, старость. Ни одной вспышки драмы. Просто жизнь протекает мимо, как вода сквозь пальцы, и героиня в финале осознаёт: жизнь никогда не бывает ни такой хорошей, ни такой плохой, как кажется. Это не афоризм для открытки. Это диагноз.

А через три года — «Милый друг» (Bel-Ami). Вот здесь Мопассан, кажется, слевка подшутил над будущим. Жорж Дюруа, нищий журналист без образования и совести, поднимается по социальной лестнице Парижа исключительно через постель — спит с нужными женщинами в нужном порядке. Никакого таланта. Только обаяние, наглость и умение вовремя оказаться в чужой спальне. Знакомый типаж? Замените газету на инстаграм — и перед вами вполне современный инфлюенсер, выросший на лайках вместо статей. Мопассан описал алгоритм личного пиара за сто с лишним лет до того, как это слово вообще появилось.

Скорость, с которой он писал, вообще не укладывается в голове. За десять активных литературных лет — шесть романов, около трёхсот новелл, путевые заметки, театральные пьесы. Он же ещё и плавал — купил яхту, назвал её в честь собственного рассказа «Милый друг», гонял на ней по Средиземному морю, менял женщин как перчатки (тут без цифр, но современники насчитывали десятки романов). Работоспособность нечеловеческая. Хотя нет — как раз человеческая, слишком человеческая, и в этом всё дело.

Потому что тело мстило. Мигрени. Проблемы со зрением. Галлюцинации — он видел собственного двойника, входящего в комнату и садящегося напротив него за письменный стол. Не выдумка для сюжета — реальный симптом. Просто Мопассан, будучи писателем до мозга костей, взял и превратил личный кошмар в рассказ «Орля» (Le Horla) — одну из самых жутких вещей во всей французской литературе XIX века, про невидимое существо, постепенно захватывающее сознание героя. Читаешь — и не по себе. А ведь это, по сути, дневник болезни, только с сюжетом.

Сифилис. Слово, которое биографы XIX века стыдливо заменяли многоточиями, а мы сейчас можем произнести прямо. Подхватил его Мопассан ещё в юности, беспечно, как многие тогда, и болезнь тянулась годами, разъедая нервную систему исподволь, незаметно, а потом резко. В январе 1892-го, в состоянии острого психоза, он нанёс себе рану и был помещён в клинику доктора Бланша в Пасси. Там, уже почти не узнавая никого вокруг, он провёл последний год с небольшим своей жизни. Не стало его 6 июля 1893 года. Сорок два года. Возраст, в котором сегодня многие только выбирают, чем заняться дальше.

И вот что странно: за эти жалкие сорок два года он успел стать одним из отцов-основателей короткого рассказа как самостоятельной формы искусства, а не побочного продукта романа. Чехов его читал и, говорят, спорил с ним заочно через собственные тексты. Моэм признавал влияние в открытую. О. Генри вырос буквально на переводах Мопассана — та же экономия слов, тот же удар в финале. Хемингуэй со своей «теорией айсберга» — про то, что семь восьмых текста должны оставаться под водой, — фактически развил принцип, который Мопассан уже применял, просто ещё не назвал.

«Пьер и Жан» (Pierre et Jean), 1888 год, стоит особняком. Формально семейная драма: два брата, наследство от постороннего человека, подозрение в измене матери. По факту — тончайший психологический анализ того, как ревность рождается из ничего, из одной случайно оброненной фразы, и постепенно отравляет всё вокруг. К роману Мопассан приложил предисловие о романе как жанре — манифест реализма, который до сих пор цитируют в университетах, хотя сам автор писал его явно не для учебников, а чтобы отбиться от критиков.

Так вот, возвращаясь к ресторану под Эйфелевой башней. Есть в этом жесте что-то очень мопассановское — сидеть внутри вещи, которую презираешь, лишь бы её не видеть. Примерно так он прожил и всю свою короткую жизнь: внутри блестящего, циничного, пресыщенного парижского общества, которое сам же препарировал в каждом рассказе, — не отворачиваясь, но и не питая иллюзий.

176 лет спустя башню, которую он терпеть не мог, штурмуют семь миллионов туристов в год. А книги человека, который её ненавидел, продолжают читать в переводах на полсотни языков. Кто в итоге выиграл спор — башня или писатель, — решайте сами.