Морок рода Сивериных

Про Сивериных в Пскове говорили коротко. Туман. И тут же усмехались.

Что за род, у которого дар — сырость? Седая муть, которую Великая по осени выдыхает на набережную, — вот и весь Сиверин. Клинок ее проткнет и не заметит. Огонь высушит за минуту. А молния... молния вообще плюнет с колокольни Троицкого собора и пойдет себе дальше.

Тихон слушал это с семи лет. Привык, как привыкают к скрипу половицы.

Вступительный полигон Псковской гимназии одаренных лежал у самой стены крома, там, где река делает поклон и уходит под лед. Мороз стоял злой, сухой, звенел в носу. Снег скрипел под сапогами приставов — те раскладывали на утоптанном поле медные вешки, размечали круг. Полсотни абитуриентов жались к дощатому забору. Место было одно. Последнее, свободное. За него и дрались.

— Сиверин Тихон, — прочел распорядитель по списку и поднял бровь. — Против... Жарова Аскольда.

По толпе прошел смешок. Понимающий такой.

Аскольд Жаров вышел в круг, стягивая перчатки палец за пальцем — не спеша, красиво, будто с картинки из модного журнала. Старший ранг по Табели, дар — жар. От его ладоней снег таял кругами, и пар шел кверху ровными столбами. Красавец. Знал об этом.

— Туманчик, — сказал он Тихону вполголоса, чтоб слышали только первые ряды. — Ты не бойся. Я быстро. Дыхну — и от твоей мокрети мокрого места не останется.

Смешно. Он даже сам засмеялся своей шутке.

Тихон молчал. Он вообще был молчун. В кармане тулупа грел пальцы — потому что знал: сейчас пальцы понадобятся теплыми. Ненадолго.

Дар Сивериных стоил дорого. Об этом в гимназиях не писали, а в их роду знали наизусть. Морок — не картинка, не обман глаза, как думали умники из книжек. Морок был настоящим туманом, вытянутым из собственного тела: из пота, из дыхания, из тепла крови. Чем гуще завеса — тем холоднее тебе самому. Дед на большом мороке однажды ослеп на сутки. Отец — слег с горячкой, из которой уже не встал.

Цена. У всякого дара она была. Просто у Сивериных ее было видно.

— Сходитесь! — крикнул пристав и отпрыгнул за черту.

Аскольд ждать не стал. Вскинул руку — и по морозному воздуху хлестнула струя огня, рыжая, гудящая, красивая до жути. Толпа ахнула. Хорошая работа, старший ранг, что тут скажешь.

Тихон уже стоял в стороне.

Не отпрыгнул — просто шагнул, пока все смотрели на огонь. А в том месте, где он был мгновение назад, повис клок седой мглы. Первый. Пробный.

Огонь съел его. Зашипел, сожрал, погас.

— Ну вот, — Аскольд повернулся, ища противника. — Я же гово...

Договорить не успел.

Потому что туман пошел от реки. Не от Тихона — от реки, от полыньи, от черной воды подо льдом; Тихон только позвал его, как зовут собаку свистом, и вся сырость, что копилась над Великой с рассвета, поднялась разом. Стеной. В три человеческих роста.

Полигон утонул в молоке.

— Э! — крикнул кто-то из приставов. — Это по правилам?

По правилам. Ни один пункт кодекса не запрещал одаренному пользоваться тем, что уже есть в природе. Тихон это вычитал. Ночью. При свече. Пока другие абитуриенты спали и видели во сне свои старшие ранги.

Внутри стены он видел плохо — но лучше, чем Аскольд. Свой туман Сиверину не помеха; так рыба видит в мутной воде. Он двигался по кругу, тихо, считая шаги. Слушал.

Огонь ударил наугад — вправо. Мимо.

Еще раз — вверх, распугивая муть. Клок разошелся и тут же затянулся снова, потому что река дышала, река давала еще и еще, без конца.

— Стой на месте, трус! — Голос Аскольда сорвался. В нем уже не было журнальной лени. Была злость. А злость жжет быстро — и жар, и человека.

Тихону становилось холодно. По-настоящему. Пальцы в кармане одеревенели, зубы свело, под ребрами поселился тот самый колотун, который дед называл «расплатой». Держать такую стену — все равно что стоять голым на ветру. Еще минута. Может, две. Потом он сам осядет в снег.

Значит, минута.

Он пошел на голос. И на жар — жар Аскольда он чуял кожей, как чуют печку в темной избе. Тот метался, поджигал туман вокруг себя и оттого сам светился изнутри, как фонарь в тряпке. Дурак. Показывал, где стоит.

У самой кромки круга Тихон присел, зачерпнул горсть снега, слепил комок. Обычный. Мальчишеский. И запустил Аскольду в затылок.

Тот крутанулся на звук удара — туда, в пустоту, полыхнул во всю ширь. Красиво. Впустую.

А Тихон уже был с другого бока. Толкнул — просто толкнул плечом, как в драке у забора. Аскольд, ослепший в собственном пару, потерявший под ногами твердую землю, оступился. Нога поехала по наледи, которую он же и натопил, — вода застыла зеркалом. Он рухнул навзничь, и медная вешка круга оказалась у его горла: шагни он еще на ладонь — вылетел бы за черту. Проигрыш.

Тихон опустил над ним ладонь. С пальцев капал холодный пар.

— Лежи, — сказал он. Первое слово за весь бой. — Дыхнешь на меня — сам задохнешься. В тумане воздуха нет. Проверено. Родом.

Туман опал.

Медленно, будто нехотя, стена осела в снег, и полигон снова стал полигоном — белым, звонким, залитым злым зимним солнцем. Полсотни лиц у забора. Открытые рты. Тишина.

Аскольд лежал. Смотрел вверх. Молчал теперь и он.

— Место — Сиверину, — сказал распорядитель. Не сразу. Пришлось прокашляться.

Тихон вышел из круга на подгибающихся ногах. Его знобило так, что медаль абитуриента в руке распорядителя двоилась. Он сгреб ее, сунул в карман — к онемевшим пальцам — и побрел к забору. Победа. Первая в жизни. А чувствовал он себя так, будто это его вываляли в снегу.

У самого выхода дорогу заступил человек. Немолодой, в шинели без знаков, с лицом серым и ровным, как псковская стена.

— Река, — сказал он негромко. — Ты не свой туман тянул. Ты чужую воду позвал. Это не морок, Сиверин. Это старший водный дар. Так называется. И в вашей Табели его нет уже лет сто.

Тихон остановился.

— У меня туман, — сказал он упрямо. — Как у деда.

— У деда был туман. — Человек чуть улыбнулся, одними губами. — А у тебя, похоже, то, из-за чего ваш род сто лет назад из столицы попросили. Тихо попросили. Чтоб не вспоминали. — Он поправил шинель. — В Петербурге будут рады узнать, что Сиверины еще дышат. Очень рады. Ты, парень, зря выиграл на людях. Теперь тебя видели.

И ушел. По снегу, как показалось Тихону, не оставляя следов.

А туман над Великой все не расходился. Стоял стеной, седой, и будто ждал.