Мотылек с часовой башни

Астрахань спала.

Не так, как спят северные города — настороженно, вполглаза, готовые проснуться от каждого шороха. Нет. Астрахань спала по-южному: тяжело, сладко, раскинувшись, как кошка на нагретом за день подоконнике. Март тут уже теплый — не московский, не питерский, — и воздух пахнет рекой, рыбой, чуть-чуть полынью.

Закхар шел по кремлевской стене. Тридцать один год он это делал — обход, каждую ночь, от Артиллерийской башни до Красных ворот и обратно. Его фонарь качался в руке. Желтый кружок света метался по беленым стенам, по выщербленным ступеням, по траве, пробившей кирпичную кладку шестнадцатого века.

Тишина.

Впрочем, нет. В Астрахани не бывает полной тишины — Волга шумит. Даже когда кажется, что все замерло, река гудит где-то внизу, за стенами, широкая, черная в темноте, с маслянистыми бликами от редких фонарей на набережной. Закхар слышал ее всегда. Как слышишь собственное дыхание — привычно, не замечая, но стоит ему прекратиться...

Часы остановились в час ноль одну.

Он заметил не сразу. Привычка сильнее внимания — ноги несут по маршруту, глаза смотрят, но не видят. А потом — стоп. Что-то не так. Что-то сдвинулось в ночи, как мебель в комнате: вроде все на месте, а ощущение — косое.

Часы на башне. Вот что.

Стрелки стояли. Обе — большая и малая — замерли на единице. Один час, одна минута. Закхар задрал голову и долго смотрел, щурясь. Может, показалось. Может, секундная стрелка дернется сейчас, и все...

Не дернулась.

Ладно. Он вздохнул, поставил фонарь на парапет и полез наверх. Двадцать три ступени по винтовой лестнице внутри башни — он знал каждую. Четвертая скрипит. Одиннадцатая чуть выше остальных, спотыкаешься, если забыл. Семнадцатая мокрая всегда, хоть в засуху, — откуда-то сочится.

Механизм часов жил в тесной каморке под самым шпилем. Закхар открыл дверцу — петли взвизгнули — и сунулся внутрь.

На главном колесе сидел мотылек.

Огромный. С ладонь. Крылья — темно-лиловые, с серебристой пылью по краям, и каждое крыло было расписано узором, похожим на... Закхар моргнул. На циферблат. Круги, черточки, стрелки — все было там, на крыльях, только зеркально, словно часы отразились в воде и застыли.

— Ну, — сказал мотылек.

Закхар не удивился. Тридцать один год на кремлевской стене — и не такое повидаешь. Однажды ему на плечо села сова и просидела весь обход; однажды он нашел в сторожке котенка с разными глазами — желтым и синим, — и тот потом прожил у него четырнадцать лет. Астрахань — город, в котором странное не пугает. Оно просто... случается.

— Ну, — повторил мотылек. — Долго ты.

— Зачем часы остановил? — спросил Закхар, как спрашивают у соседа, зачем тот музыку включил на полную.

Мотылек пошевелил усиками. Они были длинные, загнутые, как скрипичные ключи.

— Не я. Они сами. Сны запутались.

Закхар сел на корточки. Колени хрустнули — возраст, шестьдесят три года, поясница ноет перед дождем, и вообще, он не для того сюда лез, чтобы разговаривать с насекомым о снах. Но — ладно. Ладно.

— Сны, — повторил он.

— Часы считают не время, — мотылек поднял крыло, и узор на нем мерцал, переливался. — Они считают сны. Каждую ночь, каждый сон, каждого жителя. Тысячи. Часовой механизм раскладывает их по людям, по домам, по подушкам. Сегодня — заело. Спутались.

— И что будет?

— А ты не слышишь?

Закхар прислушался. Из города — снизу, из-за стен — поднимался тихий, еле уловимый гул. Не машины, нет. И не ветер. Похоже на... бормотание. Тысячи голосов, приглушенных стенами и одеялами, говорили одновременно: кто-то вскрикивал, кто-то смеялся, кто-то звал имя, которое не принадлежало никому в его семье.

— Чужие сны, — объяснил мотылек. — Рыбак видит экзамен по алгебре. Учительница музыки — шторм в Каспии. Мальчик на улице Свердлова видит, как его жена (которой у него нет, ему восемь) уходит к другому. Путаница. К утру забудут, но осадок останется.

— И ты хочешь, чтобы я...

— Пошли, — мотылек снялся с колеса и полетел к выходу, оставляя за собой серебристую дорожку в воздухе. — К лотосам.

Закхар спустился. Двадцать три ступени (четвертая скрипит, семнадцатая мокрая). Подобрал фонарь. Вышел из Кремля через калитку у Житной башни — маленькую, неприметную, которую знают только местные да бродячие коты.

Город за стенами был странный. Астрахань и днем-то — лоскутная, пестрая, вся из кусков: тут мечеть, тут церковь, тут купеческий дом с лепниной, тут — хрущевка; на Больших Исадах — базар, запах специй и вяленой рыбы; на Набережной Первого Мая — тополя и скамейки. Но ночью все сливалось. Дома стояли не на своих местах. Или — Закхар мог поклясться — некоторые повернулись. Чуть-чуть. На градус.

Мотылек летел впереди. В свете его крыльев Закхар видел сны. Они висели в воздухе, как мыльные пузыри: полупрозрачные, подрагивающие, каждый со своей картинкой внутри. Вот — кто-то летит над рекой. Вот — кто-то целует женщину в белом платье. Вот — кто-то бежит по бесконечному коридору, и двери захлопываются одна за другой. А вот — просто яблоко. Красное, с каплей росы. Чей-то самый тихий сон.

Они шли по улице Тредиаковского, мимо старой аптеки (закрыта лет двадцать, вывеска осталась, желтые буквы на зеленом), мимо двора, где днем сушится белье на веревках, а сейчас веревки пустые, качаются; свернули на Эспланадную, прошли мимо кинотеатра «Октябрь» — облупленный фасад, афиши фильмов, которые уже не идут.

Лотосовые поля начинались за городом, в дельте, но сейчас — фокус ночи, трюк остановившихся часов — они были тут. Прямо на набережной. Волга разлилась, затопив ступени спуска, и по черной воде плыли лотосы. Розовые. Закрытые — еще не время, март, — но каждый бутон светился изнутри. Мягко. Как ночник в детской.

— Каждый лотос — сон, — сказал мотылек, усевшись на плечо. Весил он — как перышко. Или как мысль. — Они должны раскрыться навстречу своему спящему. Но перепутались. Стебли сплелись.

Закхар видел. Под водой стебли лотосов свились в один тугой узел. Клубок. Живой, подрагивающий, пульсирующий.

Он закатал рукава. Вода была теплой — теплее, чем должна быть мартовской ночью. Он опустил руки и начал распутывать.

Это было... Он потом не мог подобрать слова. Пальцы трогали стебли, а перед глазами мелькали чужие сны. Он видел: старуха на Бакинской печет пирожки (с капустой; он чувствовал запах). Видел: мужик в спецовке едет на велосипеде по облакам, и ему хорошо, и он свистит. Видел: девочка стоит перед огромной дверью; за дверью — океан. Видел: кто-то старый сидит на лавке и кормит голубей. И голуби — все белые. Все до единого.

Стебель за стеблем. Узел за узлом. Руки работали, а он — плакал. Не от грусти, нет. От того, что все эти люди — сотни, тысячи — каждую ночь видят что-то такое тихое, такое... свое. И не помнят наутро.

Мотылек молчал.

Последний узел поддался. Стебли разошлись, и лотосы — все разом — повернулись. Каждый — в сторону своего спящего. Как компасные стрелки. Как подсолнухи к солнцу; только тут — к людям.

И раскрылись.

Розовый свет залил набережную, улицы, дома. На секунду — одну — Астрахань стала видна вся, сверху, целиком: белый Кремль, изгиб реки, мозаика крыш, минареты и колокольни. И в каждом окне — мягкий лотосовый свет.

А потом — тишина. Настоящая. Город вздохнул и уснул — уже правильно, каждый в своем сне.

Закхар вытер руки о штаны. Мокрые. Теплые.

— Спасибо, — сказал мотылек. — До следующего раза.

— Это часто бывает?

— Раз в тридцать лет. Часы — старые. Иногда путают.

Тридцать один год. Значит — в его первую ночь тоже... Но он не помнил. Или — помнил? Что-то мелькнуло: запах лотосов, теплая вода, свет.

— Иди спать, — сказал мотылек. И улетел к башне, к часам, растворился в темноте — только серебристая пыль осыпалась секунду-другую и погасла.

Закхар постоял еще минуту. Волга вернулась в берега. Лотосов не было — откуда им в марте. Часы на башне шли. Все — правильно.

Он пошел обратно. По Эспланадной, мимо аптеки. Кот — рыжий, одноухий, знакомый — сидел на подоконнике с выражением «я все видел, но никому не скажу».

— И правильно, — сказал ему Закхар.

Кремль встретил его тишиной и белыми стенами в лунном свете. Он сел в сторожке. Достал термос — чай, крепкий, с лимоном, жена заваривает каждый вечер.

Глотнул.

Закрыл глаза.

И увидел свой сон. Наконец-то — свой. Лотосовое поле, розовый свет, и он — маленький, лет пяти — бежит по воде, и вода держит, и смеется кто-то за спиной. Мама. Или река. Или город.

Часы на башне шли. Тихо, ровно, отсчитывая чужие и свои сны до самого утра.