Олимпийка не по размеру

Олимпийку я взял с вешалки просто от скуки.

Комиссионка на Чиланзаре пахла нафталином и чужими шкафами. Я зашел переждать — на улице сыпал тот редкий ташкентский снег, который тает, не долетев до асфальта, и прохожие втягивают головы в плечи, будто их обманули с погодой. А тут тепло, тряпье, продавщица вяжет.

Синяя. Шерстяная, колючая, с белой полосой по вороту и застиранной эмблемой на груди — не разобрать какой. Манжеты-резинки растянуты до бесполезности. Я таких в детстве застал на дедах во дворе. Примерил перед мутным зеркалом — рукава коротки, в плечах жмет. Поднял руки, как для подачи. Опустил.

И опустил их уже в другом воздухе.

Сухом. Холодном. С дымком жженой листвы откуда-то из-за домов.

Передо мной была площадка. Утоптанная до каменной твердости земля между четырьмя пятиэтажками — хрущевки, бледно-желтые, с застекленными внизу балконами. Через весь двор — волейбольная сетка, провисшая, латаная, натянутая между двумя врытыми трубами. Чахлые тополя в снегу. Зима. Снег лежал тонко, пятнами, по-южному стыдливо, и под ним угадывалась та самая земля.

На одной половине площадки топтались мальчишки — лет по пятнадцать-шестнадцать, в кедах, кто в олимпийке, кто просто в свитере, носы красные. На другой — мужики. Отцы, судя по лицам: у одного точно такой же нос, как у долговязого пацана напротив. Лет сорока, кто грузнее, кто жилистее, в трениках с вытянутыми коленями.

— О, Серега пришел! — заорал один из мужиков, кивая мне. — Че стоишь, замерз? Вставай к нашим, нам одного не хватает. Батя твой уже разминается.

Я оглядел себя. Тело было не мое — крепче, моложе, лет двадцати пяти. На ногах кеды. Руки — рабочие, с цыпками от холода. Серега так Серега.

Волейбол я знаю. Не похвальбы ради — играл до кандидата, тренировал потом детей лет десять. Подача, прием, пас, нападающий удар — это у меня в спинном мозге прошито. Вот только здесь, в семьдесят шестом, волейбол еще другой. Без той техники, что придет позже. Бьют с двух рук от груди, принимают кулаками сверху, о планировании подачи никто и не слыхал.

— Условие! — крикнул долговязый пацан через сетку. — Проиграют отцы — неделю мусор наш выносят! Проиграем мы — забываем про гитару после одиннадцати!

Мужики загудели, заспорили, но ударили по рукам. Матч поколений. Двор на двор внутри одного двора.

Первую партию отцы продули — девять-пятнадцать. Молодые были быстрее, прыгучее, а старики катали мяч по старинке, кряхтели, мазали. Мой «батя» — сухой, усатый дядька — после каждого провала виновато смотрел на меня, будто извинялся.

В перерыве я собрал наших за тополем.

— Так, мужики. Слушайте сюда. Бить от груди двумя руками — забыли. Я вам покажу, как подавать одной рукой сверху, чтоб мяч падал, как топор. Называется... неважно как называется. И прием: не кулаками, а вот так, предплечьями, сцепили ладони в замок, спина прямая, мяч сам отскочит куда надо.

— Сереж, ты где этого нахватался? — прищурился отец.

— В одном месте, — говорю. — Потом расскажу. Делай, как я.

Показал прием снизу — манжетой, как и положено. Показал верхнюю прямую подачу — подброс, выход, щелчок кистью, и мяч, планируя без вращения, нырнул прямо под ноги опешившему пацану. Показал, как выходить на блок вдвоем, закрывая зону.

Мужики смотрели, как на фокусника. Но мужики — народ рукастый, им показать раз, и все, руки сами запоминают. Слесари, водилы, один инженер с «Ташсельмаша» — координация у всех с детства, им только принцип дай.

Вторую партию мы взяли. С трудом, на зубах, пятнадцать-тринадцать, но взяли. Батя подал три навылет подряд — той самой планирующей, и каждый раз оглядывался на меня с таким счастьем на лице, какого я у взрослого мужика давно не видел.

Третья, решающая, шла ноздря в ноздрю. Снег к вечеру повалил гуще, ложился на сетку, на плечи, таял на разгоряченных лицах. Из окон уже высовывались бабы, кричали ужинать, но никто не уходил — ни игроки, ни пацаны, ни зрители, облепившие скамейки.

Счет четырнадцать-четырнадцать. Подавать мне.

Я встал на заднюю линию. Долговязый напротив приготовился, присел, собранный — хороший ведь пацан, из него выйдет толк, если тренер попадется. Я подкинул мяч. Выход, щелчок.

Мяч пошел низко, по-подлому, у самой сетки — и сорвался за нее в последний момент, туда, где никого. Чисто. Пятнадцать-четырнадцать.

Отцы взревели. Батя схватил меня, затискал, усы колючие, от него пахло табаком и морозом.

— Сынок! Серега! Да где ж ты так научился, а?!

И вот тут я чуть не заплакал. Потому что своего отца я не помнил играющим — он умер, когда я был мал. А этот, чужой, усатый, тискал меня во дворе под снегом так, будто я и правда его. И знание будущего тут было ни при чем — просто человек был счастлив, что сын рядом, что вместе выиграли, что вечер хороший.

Пацаны, надо отдать им должное, мусор выносить согласились без нытья. А долговязый подошел ко мне:

— Научишь так подавать?

— Научу, — сказал я. — Завтра приходи. И послезавтра.

«Завтра» — сказал я, не думая. А ведь не знал, будет ли оно у меня здесь, это завтра.

Домой — то есть в чью-то чужую квартиру, куда меня тянул за рукав счастливый батя, обещая плов, — я шел через темнеющий двор. Снег уже не таял, лег по-настоящему, и площадка под ним белела ровно, спокойно.

У подъезда я на секунду стянул с плеча колючую синюю олимпийку — поправить, промерз ворот. И в этот короткий миг, когда рукава соскользнули с рук, что-то дернулось, как рыба на крючке, и запахло вдруг нафталином.

Я быстро натянул ее обратно. Плотно. До самого горла.

Плов ждал.