Остаток на счету

Слова кончились во вторник, в самый неподходящий момент — на слове «садитесь».

Надежда Сергеевна открыла рот, чтобы досказать «дети, откройте тетради», и не смогла. Браслет на запястье мигнул красным. Ноль. Дальше — по восемь рублей за слово, а лишних восьми рублей у учительницы начальных классов на пенсии в семь тысяч бывает не каждый день.

Тридцать первоклашек смотрели, как их Надежда Сергеевна беззвучно шевелит губами. Как рыба. Как немое кино без титров.

Она взяла мел и написала на доске: «Тетради. Страница 12». Мел скрипнул. Дети зашуршали, кто-то хихикнул — Ромка Пестряков, конечно, кто же еще, — но открыли. Писать можно было сколько влезет. Печатать, черкать, размахивать руками до вывиха — бесплатно, гуляй не хочу. Государство считало только произнесенное вслух. «Снижение звукового загрязнения городской среды», — так это называлось в брошюрке, которую три года назад бросили в каждый почтовый ящик вместе с рекламой пиццы.

Три года.

Поначалу все думали — не приживется. Как это — считать слова? Смеялись, спорили на кухнях (кухни, кстати, первые и замолчали — там же лимит горит на пустой треп быстрее всего). А потом привыкли. Человек ко всему привыкает, дай только срок и штраф за перерасход.

У Надежды Сергеевны был учительский тариф — расширенный, полторы тысячи слов в день против обычных четырехсот. Звучит щедро, пока не попробуешь объяснить тридцати шестилеткам разницу между «жи-ши». Одно только «садитесь, пожалуйста, тише, Ромка, я к тебе обращаюсь» — это уже семь. А таких «садитесь» за урок — не сосчитать.

В учительской висел плакат: «Экономь голос — говори по делу». Кто-то дописал снизу карандашом: «а лучше молчи вообще». Директор так и не стер.

Домой она шла пешком. Автобус — это лишние слова кондуктору, а он теперь и не разговаривал, тыкал в валидатор молча, как все. Город стал тихий. Странно тихий. Раньше вечером двор гудел — бабки на лавке, мужики у гаражей, дети орут. Теперь дворы шептались экранами. Люди научились все говорить глазами и телефоном, а рот берегли. Для чего берегли — каждый для своего.

Она берегла для Паши.

Вот только Паши уже полгода как не было.

Паша был человек молчаливый до неприличия. Сторож на лодочной станции, тридцать лет одна работа, одна река, одна тишина. За вечер мог сказать три фразы, и то если очень попросишь. Надежда, бывало, злилась: ну скажи хоть что-нибудь, что я тебе — стенка? А он смотрел, улыбался в усы и молчал. И до всей этой реформы молчал, и после — ему даже привыкать не пришлось. «Тебе, — говорила она, — этот лимит как корове седло. Ты и бесплатные-то слова не тратишь».

Жалела потом. Что ругалась. Что не наговорилась.

После похорон пришло письмо из отделения Речевого банка. Казенное, с гербом. Надежда думала — штраф какой, забыла оплатить перерасход за поминки (там наговорила лишнего, на две тысячи рублей наговорила, на поминках разве удержишься). Открыла — а там не штраф.

Наследование лицевого счета.

Оказывается, слова можно было копить. Не тратишь дневную норму — остаток капает на накопительный. Как рубли. Большинство спускало все подчистую, еще и в долг залезало, — но были и молчуны, тихушники, которые годами клали копейку к копейке. И когда молчун умирал, весь его накопленный, непотраченный, несказанный запас переходил наследнику. По закону. Как вклад.

На Пашином счету было четыре миллиона слов.

Надежда Сергеевна сидела на кухне и смотрела на цифру в письме, и цифра плыла. Четыре миллиона. Тридцать лет человек молчал — и не потому что нечего сказать, не потому что скупой. Он складывал. Каждый несказанный день — в копилку. Сторож на пустой станции, у черной воды, один — он не расшвыривал свои слова по чужим людям.

Он их сохранял.

Внизу, под цифрой, мелким шрифтом: «Выгодоприобретатель — Надежда».

Не «наследник», не «супруга» — так в казенной бумаге не пишут. Значит, он сам вписал. Ходил в отделение, при жизни, сам, молча — и вписал от руки: Надежда. Одно слово. Его-то он не пожалел.

Она теперь богата. По местным меркам — не то слово. Можно говорить не умолкая до конца своих дней, можно раздать полкласса детям, можно кричать в форточку просто так, потому что можешь. Четыре миллиона.

Весь вечер она молчала.

Потому что говорить их было — некому. Тому единственному, с кем она хотела бы наговориться на все четыре миллиона, слова были больше не нужны. Он свое сказал. Одним словом, от руки, в кассовом зале, под гербом.

На следующее утро Надежда Сергеевна пришла в класс, положила браслет на стол и открыла рот.

И говорила, говорила, говорила — про жи-ши, про Ромку, про то, какие они все славные балбесы, — не считая, впервые за три года не считая. Дети сначала притихли, а потом загалдели в ответ, все разом, вразнобой, оглушительно, по-детски расточительно.

Шумно было. Хорошо.

Паша бы, наверное, поморщился от такого гвалта.

А может, и нет.