Домовой на аутсорсе

Про домового Люда с третьего этажа рассказывала так, будто про сантехника из ЖЭКа: есть, мол, живет под ванной, иногда шалит, но в хозяйстве полезный, если задобрить.

Марина не верила.

Марина работала главбухом на мебельной фабрике «Северный дуб» и верила в вещи проверенные: в дебет, в кредит, в то, что квартальный отчет сам себя не сдаст, и в то, что до зарплаты еще девять дней, а денег — на четыре.

Поэтому когда она в полвторого ночи вышла на кухню попить воды и увидела на своей табуретке ЭТО — она сначала подумала про кота. Хотя кота у нее не было.

Это было маленькое. С кошку размером. Лохматое, серо-бурое, с бородой до пола и с глазами как две горящие спички. Сидело на табуретке, ноги свесив, и когтистым пальцем тыкало в ее открытый ноутбук. В ее рабочий ноутбук. Где 1С.

— Баланс не сходится, — сказало оно хрипло. Голос как из бочки. — Объясняй.

Марина уронила стакан.

Стакан не разбился — существо повело пальцем, и он завис в воздухе, а потом мягко опустился на стол. Вода даже не расплескалась.

— Не бей посуду, — буркнуло оно. — Твоя же посуда. Садись. Разговор есть.

Садиться Марина не собиралась. Марина собиралась заорать, но горло свело.

— Домовой я, — представилось существо, будто это все объясняло. — Кузьмич. Живу тут с тех пор, как дом поставили. Пятьдесят три года. И все пятьдесят три года у жильцов был порядок: кто хлеба оставит, кто молока, кто просто «спасибо, Кузьмич» скажет. А ты? — Он ткнул в нее пальцем, как прокурор. — Ты въехала полгода назад и хоть бы корку. Хоть бы слово. Только цифры свои по ночам щелкаешь, щелкаешь, спать не даешь.

— Я… работаю, — выдавила Марина.

— Работает она. — Кузьмич снова уставился в экран. Спички-глаза сузились. — А вот тут у тебя, милая, недостача. Смотри. Приход по счету сорок один — вот. Расход — вот. А остаток? Остаток врет. На сто двадцать тысяч врет.

Марина забыла, что боится.

Она подошла. Наклонилась к экрану. Домовой пах сушеными травами и почему-то нафталином — как бабушкин комод.

— Это не может врать, — сказала она машинально. — Это проводка октябрьская, я ее три раза…

— Четыре раза сверяла, — перебил Кузьмич. — Знаю, видел. Ты над этим третью неделю чахнешь, я слышу, как ты вздыхаешь. Оттого и вылез. Достала ты меня вздыхать. — Он поскреб бороду. — Дом — это ж как большая книга, хозяйка. Все должно сходиться. У тебя не сходится в книге — и в доме не сходится. Батарея гудит, кран каплет, ты не спишь. Одно к одному.

Он говорил про ее баланс. Про ее проклятый квартальный баланс, из-за которого ее в понедельник вызывает директор, и хорошо если просто накричит, а не под статью подведет — фабрика при новом хозяине злая стала.

— И где? — тихо спросила Марина. — Где ошибка? Ты видишь?

— Я не в цифрах вижу, — проворчал домовой. — Я в порядке вижу. А где непорядок — там дырка. Дырка у тебя вот здесь. — Коготь уткнулся в строчку. Поставка от четырнадцатого. — Тут дважды одно и то же вписано. Один раз рукой, один раз машиной. Задвоение.

Марина всмотрелась.

И охнула.

Поставка ДСП, четырнадцатое октября. Она провела ее вручную, когда программа зависла. А потом программа отвисла — и провела сама. Дважды. Сто двадцать тысяч. Вот они. Не украдены, не потеряны — задвоены. Она искала недостачу три недели, а это был просто дубль, который она сама же и не заметила, потому что смотрела не туда.

Она села. Прямо на пол, мимо табуретки.

— Полторы недели, — прошептала она. — Полторы недели я это ищу. А тут… дубль. Обычный дубль.

— Свежим глазом видней, — философски заметил Кузьмич и спрыгнул с табуретки. Ростом он оказался ей по колено. — А у тебя глаз замыленный, оттого что ешь плохо и спишь на трех часах. Разве это дело.

Марина смотрела на него снизу вверх. По щеке текло — то ли от облегчения, то ли от нервов, поди разбери.

— Ты… как? Ты правда есть?

— Есть, — вздохнул домовой. — К сожалению для тебя. Потому что теперь ты знаешь, а знать — это ответственность. — Он подошел, шаркая. — Дом-то у нас, хозяйка, непростой. Слышала, небось, как соседи мрут в очередь? Как в третьем подъезде вода со стен течет, хоть трубы сухие? Как у Люды с третьего часы назад идут?

Марина слышала. Про все это она слышала и списывала на болтовню.

— Дом на разломе стоит, — сказал Кузьмич буднично, как про фундамент. — Таких по России — раз, два и обчелся. Тут наш мир и не наш — тонкой стенкой. Я эту стенку пятьдесят три года держу, чтоб оттуда не полезло. А силы уже не те. Один я. — Он посмотрел на нее в упор, спички-глаза горели ровно. — А ты, оказывается, порядок наводить умеешь. Дебет, кредит. Где сходится, где нет. Мне такой человек нужен. Позарез.

— Я бухгалтер, — глупо сказала Марина. — Я не… я не по стенкам между мирами.

— А в чем разница? — искренне удивился домовой. — Там приход, тут приход. Там баланс, тут баланс. Только цена ошибки другая. — Он покряхтел, забираясь обратно на табуретку. — Ну что. Молока-то нальешь? За консультацию.

Марина, как во сне, встала, достала из холодильника пакет, налила в блюдце.

Кузьмич пил, чавкая, а она сидела напротив и думала, что в понедельник спасена, что баланс сойдется, что директор подавится своей статьей. И еще думала — совсем другим, холодным местом под ребрами, — про воду на сухих стенах в третьем подъезде.

— Кузьмич, — позвала она.

— М?

— А что там… за стенкой? Ну, если не удержишь?

Домовой перестал лакать. Поднял морду. И впервые за всю ночь глаза его погасли — стали не спичками, а двумя старыми, усталыми угольками.

— Лучше тебе пока не знать, — сказал он тихо. — Ты сначала научись. А потом покажу. Если захочешь.

Он допил молоко, вытер бороду и растаял — просто не стало его на табуретке, только блюдце осталось да запах нафталина.

Марина досидела до рассвета. Не от страха. Просто открыла ноутбук, исправила дубль, свела баланс — до копейки, красиво, — и долго смотрела на ровную строчку «Остаток: 0».

Сошлось.

Впервые за три недели у нее сошелся баланс. И впервые в жизни она понимала, что это, кажется, была самая простая из задач, которые ей теперь предстоит закрывать.

За окном светало над Вологдой. В третьем подъезде, говорят, опять текли сухие стены.