Работаем по гнезду

Тараканов не убивают. Их выводят.

Разница примерно как между «побрился» и «вылечился», но попробуй объясни это клиенту, который стоит у тебя над плечом с тапком наизготовку. Я пробовал. Шесть лет пробовал.

Игорь Ложкин, тридцать один год, Рязань, ООО «Дезинфлот»: четыре человека, «Ларгус» с вмятиной на левом боку и генератор холодного тумана, за который мне еще восемь платежей вносить.

Вторник начался с бабушки на Первомайском.

Двушка, ковер на стене, запах валокордина и вчерашней жарехи. Хозяйка, Тамара Ильинична, прижимала к себе кота — рыжего, наглого, весом с хороший арбуз.

— Барсика к соседке. На два часа.

— Так он у меня умный.

— Умный он у вас, а печень кошачья.

Кот посмотрел на меня с той особой скукой, с какой смотрят существа, которым про тебя уже все известно. И про кредит. И про то, что я третий год собираюсь уйти в нормальную профессию, где не надо на корточках отгибать плинтус чужой жизни.

Дальше — по инструкции. Периметр, плинтусы, ниши за холодильником, стояки, вентшахта. И главное — источник. Потому что квартира — это симптом. Болезнь всегда ниже. В подвале, где теплоузел, вечная лужа и плюс двадцать восемь круглый год. Курорт. Всесезонный, со шведским столом.

Люк в подвал был не заперт. В нашей стране люк в подвал не заперт никогда — это физическая константа, вроде скорости света.

Внизу пахло мокрой ватой и ржавчиной. Я прошел вдоль трубы, присел, посветил под нее — и вместо кладки увидел арку. Настоящую. Старую, с клиновым замком, из темного камня, какого в рязанских пятиэтажках не водится по определению. Из арки тянуло теплым.

Стоп.

Нормальный человек тут разворачивается и звонит. Я знаю. Я даже руку в карман сунул.

Но профессиональная деформация сильнее инстинкта самосохранения: если оттуда тянет теплом — значит, оттуда и лезет; а если лезет, надо смотреть откуда, иначе ты не дезинсектор, а просто мужик с распылителем.

Я шагнул. Пол кончился.

Пришел в себя на камне.

Не «очнулся» — именно пришел: сначала явился запах (сырость, аммиак, приторная нота перезрелых груш), потом звук — сухой шорох, будто кто-то не спеша ссыпает гречку в железную миску, — и только третьим, с заметным опозданием, я.

Перед лицом висела табличка. Прямо в воздухе. Буквы белые, ровные, до тошноты канцелярские.

[Зона Прорыва. Ярус 2.]
[Ложкин Игорь. Уровень 1. Класс не определен.]
[Биологическая активность: превышение нормы в 4,1 раза.]

Я читал это, стоя на четвереньках в чужом тоннеле, и думал — честное слово — о том, что в машине остался незакрытый наряд-заказ и что Тамара Ильинична не заплатила вторую половину.

Потом из темноты вышел таракан.

Размером с фокстерьера. Панцирь бурый, лаковый, усы как удочки. Он повел этими усами, считал меня — тепло, влага, углекислый газ, мясо — и пошел боком, быстро, той самой рысью, от которой у людей включается древнее.

У меня за спиной был помповый опрыскиватель. Полный. Семь литров рабочего раствора.

Я качнул рычаг и дал ему в морду.

Попал в дыхальца — а больше туда и не надо, у них трахейное дыхание, яд заходит через бок, не через рот. Тварь сложилась через двадцать секунд. Некрасиво сложилась, с дрыганьем.

[Уничтожен: панцирник ярусный. Опыт +3.]

Второго я не увидел. Второго снял копьем человек, вышедший из бокового хода, — и следующие полчаса я провел, объясняя четверым вооруженным людям, что я не демон, не лазутчик и не «травник с гнилой водой».

Отряд назывался «Крюк». Старшая — Свана: женщина лет тридцати пяти, плечи как у гребчихи, шрам через бровь и абсолютно бухгалтерский взгляд. Она первая спросила по делу:

— Чем ты его?

— Химией.

— Дорого?

— Копейки, — сказал я. — В том и беда.

Город назывался Стропь и стоял, как выяснилось, ровнехонько на дырке. Под ратушей, под рынком, под кварталом кожевников — три яруса старых каменоломен, а в каменоломнях третий год «прорыв». Гильдия Крючников держит подряд. Городская казна платит по два медяка за пару жвал. Люди спускаются ночью, бьют панцирников, поднимаются, сдают жвала, пьют.

В таверне у очага дрых кот — серый, драный, с рваным ухом. Звали Кисляй. Единственное существо в Стропи, которое смотрело на всю эту вечную войну так же, как я: с усталым пониманием.

— Сколько берете за ночь? — спросил я Свану.

— Сорок. В хорошую — шестьдесят.

— А через три недели после хорошей?

Она отставила кружку.

— Восемьдесят.

Вот тут я и понял, что попал не в подземелье. Я попал на объект.

Потому что это не монстры. Это популяция. Это классическое заражение с полным нарушением технологии обработки: они бьют имаго — взрослых особей, тех, кто вылез и бегает. А капсулы с яйцами — оотеки — не трогает никто. Их и не видно: бурая горошина в щели, приклеена секретом, лежит себе три недели и ждет.

— Свана. За капсулу платят?

— За какую капсулу?

— Ну вот, — сказал я. — За капсулу не платят.

Гениально же. Схема, которую я знал наизусть: у нас в области восемь лет подряд ремонтировали одну и ту же дорогу, и все были довольны, кроме дороги.

[Обнаружен нестандартный подход к задаче.]
[Класс определен: Санитар. Уникальный.]
[Навык: Диагностика заражения (1). Навык: Барьер (1).]
[Уровень 2. Внимательность: 6.]

Система, похоже, тоже давно ждала, что кто-нибудь наконец задаст правильный вопрос.

Гильдмастер Дормунд принял меня в конторе с восемью свечами и одной картой. Толстый, вежливый, глаза как две мокрые пуговицы. Выслушал. Кивал.

— Ты предлагаешь травить.

— Я предлагаю вывести.

— За три недели.

— За три недели плюс еще три на контроль. Второй обход обязателен, иначе все зря.

— И тогда прорыв кончится.

— Тогда прорыв кончится, — согласился я.

Он улыбнулся мне так тепло, что я все понял еще до того, как он сказал следующую фразу. Про то, что подряд заключен на семь лет. Что в Стропи сто сорок крючников, у каждого семья. Что «беда, конечно, но беда кормит».

Я вышел на улицу. Постоял. Над крышами висел мокрый желтый туман, пахло рыбой и кожей, и в этом чужом городе было до отвращения знакомо.

Делали мы все вчетвером: я, Свана, ее брат Хилька и алхимик Песий Зуб, который за идею взял с меня расписку на треть будущего жалованья.

Первое. Барьер. Тридцать два входа с яруса два на ярус один — я обошел каждый, обмазал притолоки и пороги густой пастой на масле с толченой серой и местной едкой известью. Не чтобы убить. Чтобы они, проходя, несли яд на лапках домой. Пусть носят.

Второе. Приманка. У стекольщиков нашлась «белая соль» — та самая бура, я узнал ее по вкусу на языке (не повторяйте) и по тому, как она красит пламя в зеленый. Смешал с медом и топленым салом. Разложил в черепках по ходам.

Свана смотрела на это с недоверием человека, который привык, что оружие звенит.

— Это ведь медленно.

— В этом весь смысл, — сказал я. — Быстрый яд убивает того, кто съел. Медленный убивает того, кого он покормил.

Третье, и самое трудное для всех.

Ждать.

Три дня мы не спускались. Крючники ржали, Дормунд распустил слух, что чужак ворует у города хлеб, а на четвертую ночь кто-то подкараулил Хильку и сломал ему два ребра. Не смертельно. Показательно.

На шестой день Диагностика показала мне то, что я и так знал по земле: свежих следов на ярусе два стало вчетверо меньше. Они уходили вниз. К гнезду. Кормиться.

Гнездо было на четвертом ярусе — в старой водосборной камере, теплой от какой-то жилы в скале.

Матка не была бойцом. Матка вообще не была похожа на монстра — мешок в человеческий рост, полупрозрачный, оплывший, с крошечной, почти жалкой головой. Вокруг — кладки. Тысячи бурых горошин в ячейках из пережеванного мергеля.

Я поджег серные шашки на дальних выходах — чтобы не разбежались, — и пошел к ближним. Последняя не занялась. Сырая. Я стянул тряпку с лица, чтобы раздуть уголек.

На десять секунд. Ну, может, на пятнадцать.

Грудь взорвалась изнутри, будто туда залили кипяток и заперли. Я выполз в ход на локтях, и Свана волокла меня два яруса вверх, ругаясь так, как в Рязани не умеют.

[Отравление: сернистый газ.]
[Утрачено: обоняние. Восстановлению не подлежит.]
[Уровень 3. Выносливость: 5.]

Вот и все, если коротко.

Через двадцать один день волны не было. Через сорок два — тоже. Гильдия потеряла подряд, город выдал мне каморку над сукновальней, звание «городской санитар» и жалованье, на которое можно скромно спиваться. Дормунд при встрече кланяется. Кисляй перебрался ко мне и спит на сундуке, потому что коты всегда знают, где будет тепло.

А нюх — да. Нюх у нашего брата половина работы: клопов находят по запаху, гнилье под полом — по запаху, утечку — по запаху. Теперь я работаю глазами и головой. Система, знаете ли, не лечит. Система только считает.

И последнее.

Когда мы выгребали камеру, я счищал корку со стены — привычка, всегда смотрю подложку — и под слоем бурого секрета нашел краску. Выцветшую, но трафаретную: ровные знакомые буквы, номер участка, две цифры даты через точку. И ниже, у самого пола, ржавый штырь с обрывком желтой ленты.

Я сидел на корточках в чужой яме и очень долго на это смотрел.

Значит, я не первый. Значит, кто-то до меня уже приходил сюда с нарядом-заказом.

И, судя по тому, во что за эти годы разрослось гнездо, — наряд он так и не закрыл.