Расследование: почему Веничка не доехал до Петушков (и при чём тут Кремль)

Сто двадцать пять километров. Электричкой — два с небольшим часа, если расписание не издевается. Доедет кто угодно: школьник, пенсионерка с рассадой, грибник. А вот герой Венедикта Ерофеева не доехал. Просто не доехал — и вокруг этой неудачи выросла книга, которую в стране читали под одеялом, перепечатывали на машинке через четыре копирки и пересказывали друг другу, как анекдот.

Сегодня писателю исполнилось бы восемьдесят восемь. (Впрочем, вообразить Ерофеева старцем — занятие бесперспективное: он прожил пятьдесят один год и, кажется, всё время куда-то опаздывал.)

Начиналось далеко от Москвы. Посёлок Нива на Кольском полуострове, 1938 год, отец — начальник железнодорожной станции. Рельсы, перегоны, гудки — с первого дня, заметьте. Когда мальчику было три, отца арестовали; домой он вернулся только в начале пятидесятых, а сын всё это время рос без него, при матери, и часть детства провёл в детском доме. Школу при этом окончил с золотой медалью, поступил на филфак МГУ — и тут жизнь, по всем законам жанра, должна была покатиться по накатанной, как у любого отличника, которому выдали билет в приличное будущее.

Не покатилась. В 1957-м его отчислили из университета, формально за пренебрежение военной подготовкой, а по существу — за то, что человек органически не умел жить по звонку. Дальше были педагогические институты в Орехово-Зуеве, Владимире, Коломне, и везде одна и та же история: начитанный до неприличия студент, блестящие ответы — и приказ об отчислении. Трудовая книжка превратилась в справочник по профессиям, которыми не хвастаются на семейных ужинах: грузчик, истопник, приёмщик винной посуды. О стеклотаре он знал, надо думать, больше, чем иной доктор наук о собственной диссертации.

Кабель.

Потом он стал кабельщиком-спайщиком и тянул телефонные линии по Подмосковью. Забавная деталь: человек, которому предстояло написать главную книгу о подмосковных платформах, зарабатывал тем, что соединял Москву проводами с остальным миром. Зимой 1970-го, в рабочей бытовке, между сменами, он за какие-то три месяца (ну, может, четыре — кто считал) написал «Москву — Петушки». Поэма — так он сам определил жанр, и никакие литературоведческие возражения его не интересовали.

Сюжет пересказывается за минуту, и в этом весь фокус. Веничка едет с Курского вокзала в Петушки, где, по его словам, «не умолкают птицы ни днём ни ночью, где ни зимой ни летом не отцветает жасмин» и ждёт возлюбленная. По дороге он пьёт, философствует, цитирует Блока, Гёте и передовицы вперемешку и смешивает коктейли с названиями вроде «Слеза комсомолки», «Дух Женевы», «Ханаанский бальзам». Рецептуры там такие, что санитарный врач схватился бы за сердце; но дело, разумеется, не в рецептах, а в интонации — высокой, скоморошьей и отчаянно честной одновременно.

Самая знаменитая глава называется «Серп и Молот — Карачарово» и почти целиком состоит из ненормативной лексики. Цензору — пытка; читателю — неожиданно — смешно и даже точно: где слов не хватает, русский язык выручает самым коротким путём. А финал... Финал страшный. Электричка идёт не туда, Веничка оказывается в Москве, у Кремля, который он, по собственному признанию, сколько ни искал, ни разу не видел; за ним гонятся четверо, и в горло ему вгоняют шило. «И с тех пор я не приходил в сознание и никогда не приду».

Дальше — история сугубо советская. Рукопись разошлась в самиздате; в 1973 году её напечатали в Израиле, в журнале «Ами», в 1977-м вышло парижское издание. На родине — официальная тишина и неофициальный тираж, который никто не в силах сосчитать. И только в 1988-м, когда времена поплыли, поэму опубликовали в СССР, в сокращённом виде, в журнале «Трезвость и культура». Да-да. Книга о том, как человек вдохновенно и методично напивается, — в журнале о трезвости. Если это не шутка истории, то я не знаю, что считать шуткой.

Остальное наследие невелико по объёму и немаленько по весу: юношеские «Записки психопата», пьеса «Вальпургиева ночь, или Шаги командора» (действие — в психиатрической больнице, 1985 год), эссе о Розанове «Василий Розанов глазами эксцентрика», записные книжки, изданные уже после смерти. А смерть пришла в мае 1990-го, от рака горла: после операции он потерял голос. Жизнь иногда так грубо подражает литературе, что становится неловко за обоих. Шило в горле — и горло, которому суждено замолчать; не придумаешь нарочно, да и не нужно.

В чём влияние? Главное недоразумение — считать «Москву — Петушки» книгой о пьянстве. Это книга об одиночестве, о свободе, которой в стране отчаянно не хватало, и о том, как маленький человек с авоськой способен говорить с Богом на «ты» (иногда — на «вы», когда совсем плохо). Поэма переведена на десятки языков, в английской версии она называется «Moscow to the End of the Line», её ставят в театрах, цитируют на кухнях и в соцсетях. Фраза «Всё на свете должно происходить медленно и неправильно, чтобы не сумел загордиться человек» давно живёт отдельно от автора, как пословица. А вся русская проза с ироничным бродячим рассказчиком, не стесняющимся ни пафоса, ни похмелья, — в долгу перед Веничкой, хотя признаваться в этом никто не обязан.

Он так и не доехал. И, пожалуй, в этом лучшая шутка Ерофеева: Петушки существуют, они есть на карте, туда продают билеты, — а то место, куда ехал Веничка, на карте не значится. Мы все едем в свои Петушки. Билеты куплены. Жасмин, говорят, цветёт. Вот только выйти на нужной станции — это, как выражался Веничка, совсем другое дело.