Спи сейчас, плати потом

Виктор заступал в девять.

Склад на выезде из города пах картоном и мышами. Стеллажи уходили в темноту ровными рядами, и где-то в третьем пролете капала вода — капала уже год, чинить никто не собирался. Обход по периметру, семь контрольных точек, шесть мониторов в будке. Работа не бей лежачего. Сиди, смотри в серые квадраты, раз в час доказывай отметкой, что ты вообще живой.

Раньше к утру его выжимало досуха.

Теперь — нет.

Теперь он выходил на рассвете бодрый, даже злой на эту бодрость, будто и не сидел всю ночь в бетонной коробке над трассой. Спасибо приложению. «Досыпай» — так оно называлось, с желтым сурком на иконке, и сурок этот, зараза, подмигивал при запуске. Три часа настоящего сна, а по ощущениям — восемь. Остальное берешь взаймы. У кого, у чего — Виктор не вникал. В рекламе объясняли обтекаемо: «у себя будущего». Мол, доспишь потом, на пенсии, когда время появится. Кредит на отдых. Спи сейчас, плати потом.

Он и платил. Точнее, копил. Цифра в углу экрана росла тихо, как плесень за холодильником. Сорок часов. Шестьдесят. Сто с лишним.

А что делать. Дома была Соня.

Одиннадцать лет, косичка вечно набок, портфель — как у грузчика на пенсии. Виктор растил ее один третий год. Лена ушла к человеку с нормальным графиком, и он ее, если честно, не особо винил: ночные смены семью не держат, они ее крошат по краям, незаметно. Но дочь осталась с ним. И это было единственное, чем он по-настоящему гордился в своей биографии.

Загвоздка в чем. Днем он теперь не отсыпался.

Раньше как жил: пришел со смены, рухнул до обеда, встал разбитый, злой, поплелся забирать Соню. Полдня — коту под хвост. А сейчас смысла валяться не было. «Досыпай» держал его на плаву, и весь этот освободившийся кусок — он отдавал дочери. Уроки. Борщ, который у него наконец стал получаться. Дурацкие мультики, где поют овощи. Разговоры о том, кто в классе с кем поругался и почему Даша теперь не Сонина подруга.

Целый пласт жизни, который раньше он банально проспал.

Красота же.

За все хорошее платишь потом — так его отец говорил. Отец, правда, помер в пятьдесят три, не расплатившись. Ну да ладно.

Соня стала засыпать.

Сначала — на продленке. Классная кинула в чат: «Виктор Палыч, Соня опять уснула на математике. Дома все в порядке?» Он ответил, что все нормально, растет ребенок, перестройка организма. Сам верил примерно наполовину.

Потом — за ужином. Ложка в руке, глаза оловянные, голова клюет к тарелке. Он тормошил: «Сонь, ты чего, а?» Она вздрагивала, улыбалась виновато, будто ее застукали за чем-то стыдным: «Пап, я просто не выспалась». И он отпускал. Дети же спят как убитые. Чего им не выспаться-то.

В ту среду в углу экрана вместо цифры выскочило слово.

Красное.

«ПРОСРОЧКА».

И ниже, мелким, будто извиняясь: «Ваш поставщик сна прекратил переводы. Задолженность будет взыскана в течение 72 часов. Для реструктуризации свяжитесь с поддержкой».

Поставщик. Не «будущее». Поставщик.

Виктор сидел в будке, и капля в третьем пролете отсчитывала секунды за него. Кап. Кап. Он всегда думал, что берет у самого себя — у какого-то дальнего, седого Виктора, который на веранде дачи, которой у него нет, доспит за нынешнего. А оказалось — берет у кого-то. Живого. Прямо сейчас.

Он полез в поддержку. Робот. Потом человек — усталая девочка, судя по голосу, сама на «Досыпае». Она объяснила буднично, как продавщица объясняет, что хлеб черствый:

— У нас же биржа, мужчина. Одни спят лишнее и продают, другие покупают. Вы на дешевом тарифе — у вас донор постоянный, привязанный. Видимо, у донора закончился ресурс. Или отписался.

— Какой донор? Я никого не привязывал.

— Донора привязывают со своей стороны. Кто-то выбрал вас получателем. Обычно это родственники. Проверьте в семейном доступе.

Семейный доступ. Он открыл вкладку, которую ни разу не открывал.

Там было два аккаунта.

Его. И — «Соня 🌙».

Он нажал. Экран развернулся, показал график. Ровные синие столбики уходили вниз каждую ночь, ровно с полуночи. Донор: Соня. Статус: активна. Переведено за месяц — сто двадцать часов. Тариф — «Помощь близкому». В графе «получатель» стояло одно слово, написанное ее рукой в поле для заметки.

«папе».

Виктор сидел очень тихо. Мониторы моргали. Вода капала.

Она подсмотрела, наверное. Увидела, как он тычет в желтого сурка перед сменой. Сама зарегистрировалась — им можно с десяти, если родитель в системе, галочку никто не читает. И каждую ночь, пока он бодрый обходил стеллажи и радовался, что не устал, что успел с ней и уроки, и борщ, — она отдавала ему свой сон. По четыре часа. По пять. Чтобы папа не падал. Чтобы папе хватало на нее же.

Вот почему он все успевал.

Вот почему она клевала носом на математике.

Он ехал домой на первом автобусе и всю дорогу смотрел в окно, где просыпался серый район — киоски, гаражи, женщина выгуливала собаку, которая явно выспалась лучше его дочери. В телефоне висело: «72 часа». Реструктуризация. Перевести долг на донора одним нажатием — так, кстати, предлагала система, мелким шрифтом, галочкой по умолчанию. Долг ушел бы к Соне. И тогда взыскивали бы с нее.

Он снял галочку.

Потом отписал донора. «Соня 🌙» мигнула и погасла.

Дома было тихо. Дочь спала — по-настоящему, в первый раз за месяц по-настоящему, раскинувшись, портфель у кровати разинул рот. На тумбочке заряжался ее телефон, и желтый сурок на экране больше никому не подмигивал.

Виктор сел на пол у кровати. Сто с лишним часов долга висели на нем одном теперь, и в ближайшие трое суток их придется отспать — весь, разом, как коллекторы любят. Три дня он проваляется бревном. Некому будет варить борщ.

Ну и ладно. Ну и пусть.

Он разбудит Лену, попросит забрать дочь на выходные. Скажет — приболел. Не соврет даже.

Соня во сне что-то пробормотала и повернулась. Он поправил ей одеяло и остался сидеть, слушая, как она дышит — ровно, глубоко, на всю ночь вперед. Свой сон. Весь до капли — свой.

За окном вставало солнце. Виктор досидит до него. А платить будет он.