Терция вниз, или Как я строил чужой город на слух

Абсолютный слух — штука бесполезная.

Ну, в Саратове точно. За пятнадцать лет Семен Ратников убедился в этом накрепко. В консерваторию он в свое время не пробился (нервы, руки трясутся на экзамене — что тут скажешь), в оркестр не взяли, и осталось от великого дара одно: он ездил по чужим квартирам на облезлой вишневой «четверке» и правил расстроенные пианино. Чехол с ключами через плечо. Набор камертонов. Войлок, резиновые клинья, гаечка на «десять».

Работа как работа. Бабушки, музыкалки, изредка — новый рояль в квартире с ремонтом, где хозяин купил инструмент под цвет штор и играть на нем не умеет.

В тот вторник вызов был на Чернышевского. Пятый этаж без лифта. «Красный Октябрь», семьдесят какой-то год, дека повело от батареи — обычное дело. Сеня поднялся, отдышался (курить бросил три года назад, а лестницы все еще мстят), позвонил. Не открыли.

Он сел на подоконник между этажами. Достал камертон — большой, ля первой октавы, старый, еще отцовский, с зазубриной на ножке. Ударил по колену просто так, от скуки.

И камертон не замолчал.

Обычно он гудит секунд десять и гаснет. А этот гудел. И гудел. И звук пополз вверх — не громче, а как-то… выше, тоньше, забираясь под самую макушку, туда, где начинает ныть зуб. Сеня хотел зажать его пальцами. Не успел.

Подоконник пропал.

---

Первое, что он понял, — здесь тоже все звучит. Только неправильно.

Он лежал на брусчатке, вокруг — площадь, дома в три-четыре этажа, крыши острые, чужие. Люди в долгополых куртках. Небо цвета несвежего молока. И над всем этим — низкий, тягучий гул. Как будто где-то работает трансформатор размером с гору.

Гул был фальшивый. Сеня это услышал раньше, чем понял, где находится. Нота дрожала, плыла, в ней сидела вторая — на терцию ниже, грязная, бьющаяся о первую, и от их драки воздух будто вспучивался. Как две струны в унисон, которые чуть-чуть не сошлись. Wah-wah-wah. Биения.

У него заныл тот самый зуб.

— Чужак, — сказал кто-то над ним.

Над Сеней стоял мужик. Борода, кожаный фартук, на поясе — молоточки. Много. Разного веса.

— Слышишь Строй? — спросил бородатый. И прищурился. — По лицу вижу, что слышишь. Обычные не морщатся.

— Слышу, — сказал Сеня. Горло пересохло. — У вас там… расстроено. Сильно.

Мужик посмотрел на него так, как в Саратове смотрят на человека, который вслух назвал сумму взятки. Тихо. С опаской.

— Не говори этого на площади, — сказал он. И потянул Сеню за рукав.

---

Мужика звали Держак. Он был из Стройщиков — тех, кто ухаживал за Голосом.

Голос Сеня увидел через час, и у него подкосились ноги. Не от страха. От профессионального ужаса.

Посреди города, в яме, обложенной камнем, стоял… ну, инструмент. Огромный. С трехэтажный дом. Металлические язы́ки, тяжи, деревянная рама в трещинах, и по всему этому — рычаги, колки размером с человека. Что-то вроде исполинского органа, скрещенного с колоколом. Он дышал звуком. Один тон, ровный, — и вот на нем-то и держался весь город: стены, тепло, свет в окнах, невидимая пленка над крышами, за которой, как объяснил Держак, живет Разлад.

— Разлад лезет в трещины, — говорил Держак, спускаясь. — Пока Голос чист, пленка держит. А Голос грязнеет. Год за годом. Мы подкручиваем — а он все равно ползет вниз. Люди уже слышат его во сне. Дети рождаются глухие.

— А кто настраивает? — спросил Сеня.

Держак остановился.

— Никто. Мы держим. Держать и настраивать — разное. Настройщик у нас был один. Умер, когда мой дед под стол ходил. Никто не знает, как он слышал. У нас слух не тот. Мы чуем, что плохо. А где именно — нет.

Сеня подошел к раме. Приложил ладонь. Металл дрожал под пальцами — знакомо, до боли знакомо. Он закрыл глаза.

И услышал все.

Основной тон — язы́к был спущен. Не сильно. На терцию — да нет, чуть меньше. Плюс верхний ряд бил обертонами: три язы́ка рядом расстроены между собой, дают ту самую грязь, биения. Один вообще молчит — треснул. А главное — общий строй уехал вниз, потому что рама повело. От сырости. Дека, батарея, семьдесят какой-то год. Все как всегда.

— У вас тут сыро, — сказал Сеня. — Раму повело. Как у пианино от батареи.

— От чего?

— Неважно. — Он снял с плеча чехол. Ключи, камертоны, войлок. Все при нем. Отец бы порадовался: наконец-то пригодилось. — Слушай, Держак. Я тут, кажется, по специальности.

---

Настраивать город оказалось страшно.

Не метафорически. Буквально. Каждый раз, когда Сеня трогал колок, город вздрагивал. Он подтянул нижний язы́к на четверть тона — и на площади треснуло окно, зато погасшая было улица снова засветилась. Он выровнял верхний ряд — и пленка над крышами перестала мигать, но у трех Стройщиков пошла носом кровь. За каждый чистый интервал кто-то платил.

— Так и должно быть? — спросил он у Держака, вытирая пот.

— Так всегда, — глухо ответил тот. — За чистое надо платить. Мы платим болью. Ты хоть знаешь, куда крутишь.

Вот это и была вся разница. Стройщики пятьдесят лет крутили наугад — глушили самый громкий фальшак, а вылезал соседний, они за ним, а сзади третий. Как человек, который давит на клавишу и «настраивает» рояль, не понимая, что колки-то рядом. Сеня же не глушил. Он строил. От основного тона — вверх, по чистым интервалам, слушая биения, ловя тот момент, когда wah-wah-wah замедляется, растягивается и… встает. Замирает. Тишина внутри звука.

Треснувший язы́к он заклинил войлоком и подтянул соседний так, чтобы тот перекрыл дыру обертоном. Костыль. В музыкалке на Чапаева он так же спасал списанное пианино, у которого не было денег на новую струну. Играет? Играет. Ну и молчи.

---

К ночи Голос стоял.

Один тон, чистый, ровный, без второго дна. Без терции внизу. Площадь звенела тишиной, той самой, которая бывает только тогда, когда что-то наконец перестало болеть. Люди выходили из домов. Стояли и слушали. Кто-то плакал — тихо, некрасиво, как плачут взрослые мужики.

Держак сел на камень рядом с Сеней. Достал флягу. Пахнуло чем-то средним между брагой и скипидаром.

— Пятьдесят лет вниз, — сказал он. — А ты за день вверх.

— На день не рассчитывай, — Сеня отхлебнул. Закашлялся. Хорошая гадость. — Раму все равно ведет. Через полгода поплывет снова. Строй — это не «настроил и забыл». Это раз в сезон. Минимум. Кто-то должен слушать.

Держак долго молчал.

— А ты обратно как? — спросил он наконец.

Сеня хотел ответить. И вдруг понял, что не знает. Подоконник, «четверка» под окнами, вызов на завтра в девять — все это было, но было там. А камертон в чехле молчал. Отцовский, с зазубриной. Он достал его, ударил о колено.

И камертон снова не замолчал. Загудел, забирая вверх, тоньше, тоньше, под самую макушку.

Только на этот раз Сеня услышал в его гуле третью ноту. Далекую. Незнакомую. Как будто где-то еще один город стоял на одной-единственной ноте.

И эта нота плыла вниз.

— Держак, — сказал Сеня, не открывая глаз. — А этот ваш Голос — он у вас один такой? Или их… много?

Бородатый не ответил. Но по тому, как он перестал дышать, Сеня все понял.

Он убрал камертон в чехол. Проверил ключи. Гаечка на «десять» на месте.

Вызовов, похоже, накопилось.