Тот, кто оставляет мне ноты в Кисловодске

В Кисловодске воздух пахнет нарзаном и хвоей. Круглый год. Даже сейчас, в марте, когда с гор ползет сырость и Курортный бульвар блестит от растаявшего снега.

Я — вторая скрипка. Не первая. Вторая. Это как быть тенью тени. Меня зовут Марта, и до того вечера обо мне не знал никто, кроме дирижера, который путал мое имя с фамилией.

Потом появились ноты.

Первый лист я нашла на своем стуле после репетиции. Белая бумага, чернила от руки — не распечатка, живая рука, с нажимом, с помарками. Я развернула. И у меня в груди что-то дернулось, как рыба на крючке.

Это была моя мелодия.

Та, которую я наигрывала дома, одна, при выключенном свете, когда думала, что меня никто не слышит и никогда не услышит. Мотив, который я не записывала — боялась. Записать значит признать, что он есть. А тут — на бумаге. Чужой рукой. До последней ноты.

Я стояла и слушала эту гулкую, почти осязаемую тишину пустого зала филармонии, которая заполняла каждый угол, просачивалась сквозь бархат кресел, обволакивала меня, и понимала одно: кто-то был в моей квартире. Или у меня в голове. Не знаю, что страшнее.

Первую неделю я не спала.

Проверяла замки. Задергивала шторы на Первомайской — моя квартира выходит окнами на старый парк, туда, где Каскадная лестница уходит вниз, к Зеркальному пруду, и вечерами по ней стелется туман. Я смотрела на этот туман и думала: он там? Сейчас? Смотрит?

Мерзкий холодок под ребрами. Постоянно.

Второй лист лег на мой стул через три дня. Продолжение первой мелодии. То, чего я сама еще не придумала — но, боже, это было правильно. Так, как должно быть. Он дописал за меня то, до чего я не дошла.

Я должна была пойти в полицию. Любой нормальный человек пошел бы.

Я пошла играть.

Вечерами, после смены, я бродила по бульвару — мимо Нарзанной галереи с ее английской готикой, мимо Главных нарзанных ванн, тех самых, мавританских, где, говорят, лечился еще Шаляпин. Я делала вид, что гуляю. А на самом деле искала. Лицо. Взгляд. Хоть что-то.

Город притворялся пустым. Кисловодск в межсезонье вообще притворщик — курортники схлынули, санатории полупустые, и остаемся только мы, местные, да ветер с Джинала.

Его я нашла на Красных камнях.

Вернее — он позволил себя найти.

Я поднималась по тропинке в парке, туда, где скала цвета ржавчины и барельеф орла, и увидела мужчину, сидящего на камне спиной ко мне. Перед ним — раскрытая тетрадь. Он писал. Быстро, зачеркивал, снова писал. И что-то напевал под нос — тихо, почти беззвучно.

Мою мелодию.

Третью часть. Ту, которой у меня еще не было.

— Это вы, — сказала я. Не спросила. Сказала.

Он не вздрогнул. Обернулся спокойно, будто ждал меня тут целую вечность. Немолодой — лет сорок, седина в висках, лицо усталое и красивое той красотой, которую замечаешь не сразу, а потом уже не можешь развидеть.

— Я думал, вы придете раньше, — сказал он.

Вот так. Ни извинений, ни страха.

Звали его Илья. Он не оправдывался — и это бесило больше всего. Человек лез в мою жизнь, в мою голову, а сидел с таким видом, будто это я задолжала ему объяснение.

— Как вы узнали мою мелодию? — Голос у меня дрожал. От злости. Или нет.

— Я вас слышал. — Он закрыл тетрадь. — Год назад. Вы играли в переходе у Колоннады. Поздно, никого не было. Вы думали, что одна.

Я помнила тот вечер. Я тогда была на дне. Меня выгнали из первого состава, парень ушел, и я вышла играть на улицу — не ради денег, ради того, чтобы не сойти с ума. Играла свое. То, безымянное.

— Я стоял за колонной, — продолжил он. — И понял, что должен это дописать. Что не имею права оставить это неоконченным. Простите. Я не умел подойти по-человечески. Я вообще... разучился подходить к людям.

Вот тут бы мне и уйти. Развернуться и вниз по тропе, к людям, к фонарям, к безопасности.

Я села рядом.

Дура. Знаю.

Мы сидели на Красных камнях, пока солнце не свалилось за хребет, и он рассказывал. Композитор. Бывший. Писал для оркестров, потом что-то сломалось внутри — умерла жена, ушла музыка, все сразу. Три года не мог написать ни ноты. Пока не услышал меня в переходе.

— Вы вернули мне звук, — сказал он. — Я следил за вами не потому, что... Я следил, потому что рядом с вами я снова слышу.

Это должно было звучать безумно. Это и было безумно.

Но вечер в Кисловодске умеет прощать безумие. Он спускался на нас с гор, синий, густой, и внизу зажигались огни бульвара, и пахло нарзаном и первыми почками, и я поймала себя на том, что не хочу вставать.

— Докончите, — сказала я. — Мелодию. При мне.

Он достал карандаш.

Мы работали до темноты. Он писал, я тихо наигрывала пальцами по колену — скрипки не было, но я слышала ее внутри. И когда он вывел последний такт, я поняла, что это не его музыка и не моя. Наша. Родившаяся где-то между.

Я не пошла в полицию.

Я знаю, что должна бояться. Днем я боюсь. Днем я перебираю в голове все статьи про то, как это заканчивается, и покрываюсь тем самым холодком под ребрами.

Но вечером...

Вечером я оставляю окно на Первомайской приоткрытым. Специально. И кладу на подоконник чистый лист.

К утру на нем всегда что-то есть.

Вчера была фраза, не нота — слова, впервые. "Сыграйте это на весь зал. Пусть услышат. Я буду в третьем ряду. Как всегда."

Премьера через неделю. Я выхожу первой скрипкой. Впервые.

И я до сих пор не знаю — иду ли я на сцену. Или в ловушку.

Но я иду.