Тринадцатый канал

На крышах хрущевок еще держатся коллективные антенны. Ржавые кресты, растяжки, будто паутина. Их почти никто не чинит.

Я чиню.

Геннадий Аркадьевич, мастер по антеннам, двадцать три года стажа, из которых первые десять — честные, а остальные — как получится. Тарелки, кабель, усилители, вот это все. Работа простая, если не считать одной детали, про которую в объявлении «Антенны. Настройка. Недорого» я, понятное дело, не пишу.

Почти на каждой крыше в Затулинке есть лишняя антенна.

Ее никто не ставил. Ни ЖЭК, ни жильцы, ни залетные операторы кабельного. Она просто есть — старый, черный от времени крест, чуть в стороне от остальных, и смотрит не в небо. Смотрит вниз. В землю, в асфальт, в подвал — как будто там, под фундаментом, стоит передающая вышка, которую построили раньше самого дома. На морозе она гудит. Тихо, на одной ноте, и если приложить к ней ладонь, рука к вечеру немеет и пахнет озоном.

К ней нельзя подключаться. Это первое, чему меня научил старик Ким, который передал мне район вместе с этим знанием и мотком кабеля.

— Не подключай, — сказал он. — И следи, чтоб она косила. Чуть-чуть в сторону. Пока косит — молчит. Наведешь точно — заговорит.

Я тогда не понял. Понял позже.

Звонок был в ноябре, поздно, в начале одиннадцатого. Женщина, голос из тех, что привыкли извиняться, что беспокоят.

— Геннадий Аркадьевич? Мне вас соседка дала. У меня телевизор... странно показывает. Не могли бы вы...

Зорге, дом с гастрономом внизу, пятый этаж. Валентина Сергеевна, за семьдесят, кофта поверх халата, тапки с помпонами. Квартира — музей: салфетки, слоники на серванте, ковер на стене с оленем. И запах. Знаете, такой запах у одиноких старух — валокордин, пыль и что-то еще, сладковато-больничное, чего в здоровом доме не бывает.

— Вот, — сказала она и включила «Рекорд». Не плазму. Настоящий ламповый «Рекорд», такой, что гудит и греется, как печка.

Экран поморгал. Снег, полосы. И — картинка.

Студия. Синий фон, стол, за столом — мужчина в костюме тех фасонов, которые давно не шьют. Читает. Губы шевелятся, но звука нет — только шелест, будто кто-то мнет целлофан у самого микрофона. Мужчина поднял глаза от бумаг и посмотрел. Прямо в объектив. Прямо на нас.

— Это Толя, — сказала Валентина Сергеевна буднично, как про погоду. — Муж мой. Он на телевидении работал, диктором. В восемьдесят девятом его не стало.

В груди у меня что-то провернулось, как ключ в тугом замке.

Тринадцатый канал. Так его называл Ким, хотя никакой это не тринадцатый — просто он там, где на панели ничего не должно быть, между сеткой каналов и пустотой. Я на своем веку ловил его дважды. И оба раза уходил с крыши быстрее, чем поднимался.

— Давно смотрите? — спросил я.

— С месяц. Соседка антенну на балконе поправляла, шваброй задела провод, и вот... — Она улыбнулась. У нее дрожали руки. — Он мне новости читает, Гена. Каждый вечер. Я и не знала, что там, у них, тоже новости.

Я посмотрел на нее как следует. Худая. Не худая — истончившаяся, будто ее постирали много раз на горячей. Кожа сероватая. Под глазами не мешки — провалы. И главное: когда она стояла у окна, свет из-за штор проходил сквозь нее чуть-чуть. Самую малость. Как сквозь заношенную занавеску.

Вот в чем цена. Тот свет ничего не показывает бесплатно.

— Валентина Сергеевна, — сказал я осторожно, — а сами-то как себя чувствуете?

— Устаю. — Она махнула рукой. — Возраст, что вы хотите.

Не возраст. Правило простое, Ким объяснял его на пальцах, куря в форточку: канал не вещает — он считает. Кто смотрит оттуда — тот зритель. Кто смотрит отсюда — тоже зритель, только их там записывают в свои. Каждый вечер у экрана — как галочка в чужом журнале. Смотришь месяц — тебя уже почти перевели в подписчики. А подписка там пожизненная. В прямом смысле.

— Мне нужно на крышу, — сказал я.

Чердак был заперт, но замок на таких дверях — это скорее намек, чем препятствие. Я поднялся. Ноябрьская ночь, минус пятнадцать, звезды колючие, внизу Затулинка мигает окнами — кто спит, кто нет, кто в этот самый момент, может, ловит между каналами кого-то своего.

Лишняя антенна стояла с краю. Наведенная почти точно вниз — но не совсем; кто-то (шваброй, случайно) чуть сдвинул ее, и в этот зазор, в эту щель настройки и полез сигнал. Она не гудела. Она пела. Ровно, сыто, довольно.

Я достал ключ на четырнадцать и понял, что руки не хотят.

Потому что тут есть вторая цена, про которую жильцам знать необязательно. Кто трогает живую антенну — платит сам. Не жизнью, нет. Ким платил зрением на левый глаз, дошло не сразу, а за год. Мужик до меня оглох на пол-уха. Канал берет что-нибудь одно. Что — не выбираешь.

Минуту я стоял. Или три. Кто их считал, эти минуты, на морозе.

Потом спустился обратно.

— Валентина Сергеевна. Я могу это выключить. Совсем. Но давайте по-честному: он вас забирает. Каждый вечер — по кусочку. Еще месяц-два, и вы пойдете к нему в студию. Насовсем.

Она долго молчала. Смотрела на экран, где Толя перекладывал бумаги.

— А если я хочу, — тихо сказала она.

— Тогда я вам не мастер, а соучастник. — Я сел напротив. — Давайте так. Я вам дам с ним попрощаться. Один раз. По-настоящему, со звуком. А потом я его настрою как надо, и он замолчит. И вы останетесь. Еще поживете. Сколько положено — но здесь. Идет?

Она кивнула. Один раз.

Я снова полез на крышу. Взялся за антенну голыми руками — в перчатках нельзя, надо кожей, чтоб знала, кого записывать. Металл был не холодный. Теплый, как чужая ладонь. И повернул крест — не в сторону, а точно, до упора, на одно мгновение навел в самое сердце сигнала.

Внизу, я знал, экран прояснился. Снег сошел. И зашуршал не целлофан, а живой голос.

Я его не слышал. Я был на крыше. Но я почувствовал, как антенна дернулась под руками — приняла плату. И что-то ушло из меня, легко, без боли, как выдох в мороз.

Потом я вернул крест вниз, чуть свернул набок. Она замолчала. Уснула на своей ноте.

Валентина Сергеевна сидела перед серым экраном и плакала — тихо, светло, как плачут, когда наконец отпустило. На щеках был румянец. Свет из-за штор больше сквозь нее не шел.

— Он сказал: «Ложись спать, Валюша. Хватит меня караулить». — Она улыбнулась. — Всю жизнь так говорил.

Я ехал домой в пустом трамвае и по дороге понял, что забыл. Голос матери. Не лицо, не слова — а именно голос, как она звала меня со двора ужинать. Была интонация — и нет. Гладкое место, где раньше был звук.

Это и взяли. Справедливо, наверное. За чужое прощание — свое воспоминание.

Теперь я, когда лажу по крышам, иногда останавливаюсь у этих черных крестов. Слушаю, гудят ли. Подкручиваю, чтоб косили. Их в одной Затулинке штук сорок, а по городу — не сосчитать; целый эфир, который никто не смотрит, и слава богу.

А если увидите на своем «Рекорде» канал, которого нет, и знакомое лицо за синим столом — не подходите ближе. Выключите. И антенну на крыше не трогайте.

Лучше позвоните мне. Я знаю, как ее свернуть. И знаю, чем за это платят.