Восход не работает

Половина шестого. Последняя заявка за смену, и, разумеется, самая паршивая.

Дом двенадцать по Революционной, подъезд третий, лифт встал между этажами — снова. Гена Пахомов знал эту кабину, как свое запястье: старая, скрипучая, с кнопкой «5», которую кто-то еще в девяностые прижег сигаретой. Двадцать лет он поднимал и опускал этот металлический гроб на тросах. Двадцать лет тот ни разу не удивил его по-настоящему.

Термос. Ключ на тридцать два. Фонарик, который надо трясти, чтобы горел.

Он открыл шахту на первом, посветил вверх — темнота, смазка, кошачья моча (в подъезде жил рыжий, наглый, всехний). Полез. Обычное дело: подтянуться, встать на балку, глянуть на противовес.

Балки не было.

То есть — была, но не та. Гена стоял по колено в чем-то холодном и каменном, и это не могло быть шахтой лифта в доме двенадцать, потому что шахты не бывают шириной с футбольное поле и высотой — ну, до неба. Прямо до неба. Он задрал голову и увидел, как над ним уходят вверх этажи, этажи, этажи; десятки, сотни; галереи, лестницы, мосты, перекинутые через пустоту; и все это внутри одной колоссальной каменной трубы.

— Мать честная, — сказал Гена термосу.

Термос промолчал.

К нему уже бежали. Люди в серых балахонах, все как один встревоженные, и один впереди — старик с бородой, в которую можно было спрятать кошку. Целиком.

— Настройщик! Пришел настройщик! Камень позвал настройщика!

Гена хотел объяснить, что он не настройщик, а механик четвертого разряда, ЖЭК номер девять, и вообще ему в семь надо забрать дочку с секции. Но старик уже тряс его за рукав и тащил куда-то, и вокруг гудела толпа, и под ногами, Гена только сейчас заметил, лежала здоровенная каменная плита — платформа, размером с половину его двора. Мертвая. Стоящая.

— Восход не работает, — сказал старик, и голос у него дрогнул. — Три месяца. Верхние ярусы отрезаны. Вода не поднимается, зерно не спускается. Люди на сотом ярусе едят свечи.

— Свечи?

— От голода едят что дают.

Вот тебе и заявка.

Его повели к сердцу штуки. И вот тут Гена, который до этого честно паниковал, впервые за час почувствовал под ногами твердое. Потому что он это уже видел. Не в точности, но по сути.

Платформа висела на четырех каменных цепях — каждое звено с человека. Цепи уходили вверх, к противовесу: гигантской чаше, набитой чем-то темным. А в основании, в нише, светился камень. Синий, размером с холодильник, и он пел — низко, ноюще, на одной ноте, от которой чесались зубы.

Вокруг камня толпились «настройщики». Они пели ему в ответ. Кланялись. Мазали маслом. Один читал по свитку — что-то про гнев духов подъема и утраченную гармонию.

— И давно вы так? — спросил Гена.

— Три месяца, — сказал старик. — Гармония ушла.

Гена присел на корточки перед камнем. Приложил к нему ладонь — тот дрожал. Мелко, часто, неровно. Как двигатель, который троит.

— Он не гневается, — сказал Гена медленно, вытирая руку о штаны. — Он вразнос идет. Слушайте. Слышите — ровно должно быть, а он захлебывается? У него нагрузка не та. Противовес не сходится.

Старик посмотрел на него как на еретика.

— Противовес священен. Его набивали предки.

— Ага. А потом, я так думаю, кто-то сверху добавил ярусов. Достраивали же? Ярусы новые есть?

Повисло молчание. Один из настройщиков, молодой, с виноватым лицом, тихо сказал:

— Сто первый достроили. Прошлой зимой. Купеческий.

— Ну вот, — Гена даже руками развел. — Кабину, значит, потяжелили, а балласт не тронули. Камень тянет за двоих и надрывается. Он не бог у вас. Он движок. Мотор. Ему баланс нужен, а не песни.

Старик побагровел. Кто-то из толпы крикнул, что чужак оскорбляет дух подъема, и Гена понял, что дело пахнет не дочкиной секцией, а чем похуже. Тут не ЖЭК. Тут за такие слова могут и с яруса скинуть.

Он выпрямился.

— Ладно. Спорить не буду. Дайте я просто гляну. Не понравится — пойте дальше, я мешать не стану.

Ему дали. Не столько поверили, сколько устали — люди голодали, и даже сумасшедший с термосом был лучше, чем ничего.

Гена работал до ночи.

Сначала он полез наверх — по тем самым цепям, как по стремянке, только стремянка была высотой с колокольню, и внизу разверзлась пустота, от которой сводило пятки. Он осмотрел противовес. Темное в чаше оказалось спрессованным песком — и его действительно было мало на четверть, он на глаз прикинул, по осадке. Кто-то досыпал ярусы, а балласт списали на усушку.

Потом он спустился к камню. Долго слушал его дрожь, приложив ухо, как к трубе. Настройщики за спиной перешептывались: чужак разговаривает с духом. А Гена просто ловил ритм. Троит — значит, где-то подклинивает. Он нашел где: одна из цепей легла на выступ, терлась, и от трения камень сбивался с ноты.

— Смазку, — сказал он. — И песка. Много.

— Сколько?

— По осадке скажу. Тащите, будем сыпать и слушать.

Всю ночь они таскали песок в чашу — мешок за мешком, а Гена сидел у камня и слушал. Дрожь выравнивалась. Медленно. Как остывающий чайник перестает петь. На рассвете камень взял ровную ноту — гулкую, глубокую, от которой уже не чесались зубы, а хотелось выпрямить спину.

— Стоп, — сказал Гена. — Хватит. Вот теперь баланс.

Он смазал выступ остатками масла из своего же тюбика (носил в кармане, привычка), поддел цепь ключом на тридцать два и сдвинул ее с натертого места.

Платформа вздрогнула. Дернулась. И — пошла вверх. Плавно, тяжело, как настоящий грузовой лифт, и толпа ахнула, а потом заорала, и старик плакал в свою бороду, из которой так никто и не достал кошку.

[звук: город-башня выдохнул]

Цена нашлась к обеду.

Камень, когда Восход поднялся на верхний ярус и вернулся, снова сменил ноту. Но не в тревогу — в другое. Он гудел теперь Гене. Именно ему, персонально: стоило отойти — тускнел, стоило вернуться — наливался синим. Старик, утерев слезы, объяснил буднично, будто про погоду:

— Он тебя выбрал. Теперь ты — Хранитель Восхода. Пока камень поет тебе, ты не спустишься на землю. Такой уговор. Дух подъема забирает того, кто его поднял.

— В смысле — не спущусь? Мне дочку забирать.

— Дочку? — Старик не понял слова. Здесь не было ни дочек с секции, ни дома двенадцать, ни маршрутки в семь пятнадцать.

Гена сел на священную плиту, достал термос и налил себе кофе. Тот, конечно, остыл. Впрочем, он и горячим был дрянной.

Он смотрел вниз, в бездну ярусов, и вверх, в облака, и думал не про то, что застрял. Про другое. Настройщик, молодой, виноватый, сказал утром странную вещь: под нижним ярусом, в самом основании башни, есть еще один камень. Больше этого. Старше. Он молчит уже триста лет, и никто не помнит, что он поднимал.

Мотор помощнее. Стоящий триста лет.

Гена допил кофе, завинтил термос и проверил, на месте ли ключ на тридцать два.

— Ну а раз все равно застрял, — сказал он городу-башне, — поехали смотреть, что у вас там в подвале.