Срок возврата

Списание — работа тихая и немного стыдная. Сидишь среди книг, которые никто не открывал лет двадцать, и решаешь, каким жить дальше, а каким — в макулатуру. Я делала это второй месяц.

Костромская районная библиотека на улице Симановского доживала последние дни в старом здании. Нас переводили в новое — светлое, с кофейным автоматом и стеллажами на колесиках, — а старый фонд полагалось «оптимизировать». Слово-то какое. Будто книги можно оптимизировать, как склад гвоздей.

Я, в общем, не жаловалась. Работа как работа.

Вечерами оставалась одна. Так было проще: днем заходили последние читательницы, в основном старушки, брали Донцову и жаловались на давление, а после шести здание пустело, и я сидела в читальном зале под единственной лампой, разбирала стопки. Отопление уже отключили — октябрь, а котельная якобы «на профилактике». Пахло пылью, клеем и той особой сыростью, которую издают старые переплеты, когда им холодно.

Книгу я вытащила из нижнего ряда, у самого пола. Шишков, «Угрюм-река», второй том, издание пятьдесят восьмого года. Корешок висел на нитках. Я хотела кинуть ее в короб к списанным — и тут заметила, что из кармашка на задней обложке торчит уголок.

Формуляр.

Кто-нибудь еще помнит эти картонки? Раньше в каждую книгу вклеивали бумажный кармашек, а в него вставляли карточку. Библиотекарь штемпелевал дату возврата, читатель расписывался. Простая, честная система. Видно, кто держал книгу в руках до тебя.

Я вытянула карточку. Пожелтела, углы обтрепаны, но записи читались. Первая — сентябрь пятьдесят девятого. Дальше редкие штемпели, лет по два-три перерыва: люди тогда читали медленно, вдумчиво, не то что мы.

И вот что зацепило.

Одна и та же фамилия. Через всю карточку, сверху донизу, с разбросом в годы, но упрямо повторяясь: «Соколова М.». Пятьдесят девятый. Семьдесят второй. Восемьдесят четвертый. Девяносто седьмой. Почерк менялся — сначала круглый, ученический, потом все жестче, суше, будто рука уставала жить, — но фамилия та же. И всегда одно и то же число возврата: четырнадцатое октября.

Соколова М.

Меня, между прочим, зовут Марина Соколова.

Я засмеялась вслух — в пустом зале смех вышел каким-то плоским, будто его тут же промокнули салфеткой. Совпадение, конечно. Соколовых в Костроме — как деревьев в бору. Наверняка была такая же Марина, а может, Мария, Маргарита. Ходила сюда полвека. Любила Шишкова. Умерла давно. Обычная история одинокого человека и одной любимой книги.

Рациональное объяснение мне понравилось. Я даже успокоилась.

Чтобы уж совсем закрыть вопрос, я спустилась в подсобку, где до сих пор пылился картотечный шкаф с читательскими карточками — их так и не перевели в компьютер, руки не дошли. Ящик на «С» открылся с визгом. И правда: «Соколова Мария Григорьевна, 1938 г. р., записана в июне 1959-го». Адрес — улица Терешковой. Штампик в углу: «выбыла». Так у нас писали про умерших.

Вот и все. Пожилая тезка. Красивая, грустная случайность, о которой можно рассказать за чаем.

Я вернулась в зал, чтобы положить формуляр обратно и отправить том в короб.

И остановилась.

Карточка лежала на столе, там, где я ее бросила. Но записей на ней стало больше. Внизу, под девяносто седьмым годом, где раньше было пусто, теперь стояла новая строка. Свежий фиолетовый штемпель: срок возврата — пятнадцатое октября. То есть завтра.

И подпись. «Соколова М.».

Моим почерком.

Я узнаю свою подпись, уж извините. Этот дурацкий хвостик у «М», который я вывожу с восьмого класса, потому что однажды подсмотрела у подружки и присвоила. Так расписываюсь только я. Больше никто в мире так не расписывается.

В здании, кроме меня, не было ни души. Дверь я заперла в шесть. Ключи — единственный комплект — висели у меня на поясе.

Я трогала эту строчку пальцем — и палец испачкался. Чернила были еще сырые. Смазались.

Потом я, кажется, довольно долго сидела. Минут пять. Или двадцать. Не считала.

Книгу я не списала. Забрала домой — не смогла бросить ее в короб, рука не поднялась, самой смешно. Стоит теперь у меня на полке, второй том без первого. Формуляр внутри.

Последнюю запись я иногда рассматриваю. Штемпель выцвел, стал бледно-сиреневым, как ему и положено за столько лет. Все логично. Была старушка-тезка, был архив, было усталое воображение в холодном зале — я готова подписаться под каждым словом этого объяснения.

Мешает одна деталь.

Чернила на моей подписи так и не высохли до конца. Проверяю раз в месяц. Провожу пальцем — смазывается. Всегда чуть-чуть смазывается. Будто расписались только что.

Будто я вот-вот приду и заберу эту книгу снова.