Мистика

Ночным диспетчером в такси я сижу шестой год. Город небольшой — Рыбинск, кто не знает, стоит на Волге, зимой ветер с реки такой, что фонари качаются. По ночам машин у нас пять-шесть на весь город. Работа нехитрая: принял заказ по телефону, отметила в программе, нажала тангенту, передала в эфир, вписала в бумажный журнал. Начальство требует и то, и другое — и компьютер, и журнал от руки, на случай если «система ляжет».

Голоса своих водителей я знаю лучше, чем лица. По дыханию узнаю, по тому, как человек тянет «прие-ом». Серега хрипит, он курит в кабине, хоть и нельзя. Марат говорит быстро, глотает окончания. Дядя Витя вздыхает перед каждой фразой, будто его из постели подняли.

В ту смену было тихо. Февраль, метель, заказов — кот наплакал. Я грела руки о кружку с чаем и смотрела, как за окном диспетчерской снег идет боком.

В три сорок эфир щелкнул.

Не так, как щелкает, когда водитель жмет кнопку. По-другому — будто кто-то очень осторожно снял трубку, которую до этого держали под водой. И голос. Ровный, немолодой, незнакомый:

— Четырнадцатый. На Заречной забрал пассажира. Везу к вокзалу, к поезду.

Я по привычке потянулась к журналу — и застыла.

Четырнадцатого в смене не было. Я сама расписание верстала. В ночь вышли трое: Серега, Марат, дядя Витя. Их позывные — пятый, девятый, второй. Никакого четырнадцатого.

— Кто на связи? Повторите позывной, — говорю.

Тишина. Снег шуршит по стеклу. Батарея щелкает.

— Машина, назовитесь. Четырнадцатого в эфире нет.

И тут меня догнало второе. Заречная. Я эту улицу знаю — я на ней выросла. И дома четыре там нет уже лет десять. Снесли барак, деревянный, двухэтажный, расселили и снесли, на его месте теперь пустырь с гаражами-ракушками и ни одной живой двери. Забрать пассажира оттуда невозможно. Там некого забирать.

Эфир молчал. Я переключила каналы, покрутила настройку — ничего, только шип. Позвонила Сереге на мобильный. Он ехал порожняком по набережной, сказал — да нет, Наташ, никого не слышал, у меня рация вообще еле берет в такую погоду.

Я записала в журнал: «3:40 — посторонний в эфире, позывной 14, помехи». И успокоилась. Помехи и есть. Старое оборудование, база семидесятых годов, у нас техник раз в месяц ее молотком по боку — и работает. Поймала чужую волну, дальнобойщика какого-нибудь, мало ли.

На следующую ночь — опять. В три сорок.

— Четырнадцатый. Заречная, четыре. Пассажир сел. К поезду семь-четырнадцать.

К поезду семь-четырнадцать. У меня внутри что-то дернулось, как рыба на крючке. Утренний на Москву, семь ноль четырнадцать, отменили года три назад — теперь первый аж в девять. Но раньше он был. Я на него сто раз людей отправляла. И мать моя на него ездила, к сестре в Москву, с той самой Заречной, пешком до вокзала не любила — брала машину.

Я сидела и слушала собственное дыхание в наушнике.

Третью ночь я готовилась. Думала: докажу себе, что это железка глючит. Пришла, выключила базу совсем — вырубила рубильник, лампочки погасли, вентилятор внутри дожужжал и стих. Мертвая стала станция, холодная. Пусть теперь что-нибудь передаст, думаю. Без питания-то.

Села рядом с кружкой, с телефоном, засекла время. Три тридцать восемь. Три тридцать девять.

В три сорок на мертвой панели мигнул один индикатор. Зеленый, маленький, «прием». Один раз. И погас.

Я не слышала голоса — колонка была обесточена. Но утром, когда сдавала смену и листала журнал, нашла новую строку. В самом низу, после моей записи про помехи. Чужим почерком — ровным, старательным, с завитушками, как в школьных прописях:

«3:40. Четырнадцатый. Заречная, 4 — вокзал. Оплачено».

Ручкой. Чернила выцветшие, фиолетовые, какими уже лет тридцать никто не пишет.

Под этой строкой — копирка. У нас журнал с копиркой, второй экземпляр отрывной, для бухгалтерии. Я подняла копирку: на нижнем листе отпечаталось все. Все мои записи за ночь. А вот этой, последней, строчки — там не было. Чистое место. Будто ее написали, не нажимая на бумагу вовсе. Будто рука не имела веса.

Днем я поехала на Заречную. Не знаю зачем. Пустырь, снег, гаражи, собака на цепи у крайнего. Там, где стоял четвертый дом, — ровное белое поле, ни следочка. Я постояла, покурила, хотя давно бросила.

Потом рациональное меня все-таки нашло, и я за него ухватилась, как за поручень. Выяснила: есть вторая Заречная — в соседней деревне, за мостом, и там живой дом номер четыре, и даже бабка в нем живет. Волна оттуда вполне могла долететь — рельеф, река, старая база ловит что попало. Какой-нибудь частник подрабатывает, позывной себе придумал. Все сходится. Все почти сходится.

Одно не сходится, и я с этим теперь живу.

Я подняла в архиве старые путевые листы. Из любопытства. Машина номер четырнадцать у нас была — «Волга», ГАЗ-24, списали и сдали в утиль в девяносто восьмом году. Последний водитель, за ней закрепленный, — некто Громов П. А. Умер, я узнавала, в том же девяносто восьмом. Инфаркт, прямо за рулем, ночью, на пустой дороге у вокзала.

А почерк в журнале — ровный, с завитушками — я сверила. Он совпадает с почерком в тех старых путевых листах. Громов П. А. заполнял их той же выцветшей фиолетовой ручкой.

База у нас по-прежнему работает. Техник бьет ее молотком. Я каждую смену в три сорок ставлю кружку и жду. Иногда мигает зеленый. Иногда нет. Пассажира я так ни разу и не слышала — только его, четырнадцатого, как он спокойно докладывает, что везет кого-то к поезду, которого больше нет.

Надеюсь, довозит.

Пал Палыч жил за стеной двадцать два года. Стена тонкая — панель, что с нее взять. Я слышала, как он кашляет по утрам, как шаркает в тапках к плите, как звякает ложечкой о стакан. И как бьют его часы.

Часы были с боем.

Старые, в темном деревянном футляре, с двумя гирьками на цепочках — он сам заводил их по субботам. Я один раз видела, когда занесла ему квитанции за свет: он стоял на табурете, маленький, в растянутой майке, и тянул гирьку вверх, и лицо у него было такое сосредоточенное, будто он не часы заводит, а что-то важное про весь дом решает. Каждые полчаса эти часы отбивали один удар. Каждый час — по числу: в три — три, в шесть — шесть. А в половине восьмого вечера — всегда один, короткий, глуховатый. Будто кто-то кашлянул в соседней комнате и прикрыл рот ладонью.

Я под этот удар ставила чайник. Двадцать два года. Привычка срослась с телом: рука сама тянется к крану, едва за стеной стукнет.

Весной Пал Палыча увезли. Сначала в больницу, потом — как это говорят — совсем. Дочь приехала из Твери, быстрая, в дорогом пальто, поплакала два дня, вынесла вещи за неделю. Квартиру заперли. На дверь повесили бумажку риелтора с телефоном. И стало тихо.

Тихо.

Первый месяц я радовалась этой тишине так, как радуешься, когда наконец снимешь тесную обувь. Не стучит, не кашляет, не шаркает. Сын звонил, спрашивал — ну как ты там одна? Нормально, говорю. Соседа вот нет, зато спокойно.

А в октябре оно вернулось.

Я мыла посуду. За окном уже синело — у нас в ноябре темнеет рано, часам к пяти двор проваливается в этот мокрый сумрак, и фонарь у второго подъезда гудит, как простуженный. И вдруг — удар. За стеной. Один, короткий, глуховатый. Будто кашлянули в кулак.

Я посмотрела на свои — настенные, кухонные, с петухом. Половина восьмого.

Рука, зараза, уже тянулась к чайнику.

Я его тогда не поставила. Стояла с мокрой тарелкой и слушала, как в пустой квартире, где нет ни мебели, ни людей, ни единой живой души, тикает что-то, чего там быть не может. Потому что часы — я точно знала — дочь увезла. Я своими глазами видела, как мужики в грязных куртках выносили их, завернутые в одеяло, и футляр торчал углом.

На следующий вечер — опять. И через день.

Всегда в половине восьмого. Иногда еще в полночь, но полночь я просыпала, а вот восьмой час караулила. Садилась на табурет, прижималась ухом к обоям — холодным, чуть влажным в углу у батареи — и ждала. И дожидалась. Удар приходил не сквозь стену даже, а как бы изнутри нее, из самой панели, из бетона.

Сыну я сказала не сразу. Боялась — знаете, чего боятся старухи? Не привидений. Того, что сын вздохнет и запишет тебя в те, кого пора «показать специалисту». Но он приехал на выходные, с внучкой, и я не выдержала. Включила ему на телефоне запись — я же научилась, он сам в прошлом году показал, как диктофон нажимать.

Поставила. Мы сидели на кухне втроем. Запись шипела — холодильник, машина во дворе, где-то капает. Сын слушал вежливо, как слушают выжившего из ума родного человека.

— Мам. Это холодильник щелкает. Компрессор.

— Да ты до конца дослушай.

Дослушал. На тридцать второй секунде — удар. Чистый, деревянный, ни с каким компрессором не спутаешь. Внучка подняла голову от планшета:

— Это часы. Как у бабы Тони в деревне.

Сын замолчал. Переслушал три раза. Лицо у него сделалось не испуганное — скорее досадливое, как у человека, которому подсунули задачку, а ответ в конце учебника не сходится.

— Ладно, — сказал он. — Завтра звоним по бумажке. Этому, который квартиру продает. Пусть откроет. Там наверняка просто вторые часы остались. Или сигнализация какая глючит.

Риелтор оказался молодой, в кроссовках, с большой связкой ключей и запахом сигарет. Пришел во вторник, днем. Открыл соседскую дверь — долго возился, замок тугой — и мы вошли.

Пусто. По-настоящему пусто, как бывает только в квартирах, где больше никто не будет жить. Голые стены, на полу светлые прямоугольники от ковров, пыль по углам серыми пушистыми валиками. Пахло нежилым — холодной штукатуркой и мышами.

Никаких часов.

Я обошла все комнаты. Заглянула в кладовку, на антресоль — риелтор подсадил, светил телефоном. Ничего. Ни часов, ни проводов, ни коробки, ни единого механизма, который мог бы хоть что-нибудь отбивать.

— Ну вот видите, — сказал риелтор, и в голосе у него было облегчение человека, который боялся, что бабка нашла в квартире покойника. — Нет ничего. Померещилось, бывает.

И знаете — я почти обрадовалась. Честное слово. Домой шла и думала: ну и слава богу. Старая стала, уши шалят, память играет. Холодильник, трубы, фантомы эти — все как сын говорит. Поставила вечером чайник пораньше, нарочно в семь, чтоб сломать привычку. Легла. И полвосьмого — тишина. И на другой день тишина. И на третий.

Отпустило.

Отпустило бы совсем, если бы не одна вещь, про которую я думаю до сих пор. Про которую сыну не сказала — зачем его тревожить.

Когда мы стояли в пустой соседской квартире, я приметила на стене след. Светлый прямоугольник на выгоревших обоях — там, где много лет висели часы. Вот этот самый футляр, я его форму узнала бы из тысячи, с таким характерным скругленным верхом.

Только прямоугольник был не на той стене.

У Пал Палыча часы висели на стене, общей со мной, — я всегда думала, что оттого и слышу их так ясно. А светлый след остался на дальней. На глухой, что выходит во двор. Между мной и этими часами всю жизнь была еще целая комната.

Сквозь две стены и пустую комнату деревянный бой не пройдет. Я спрашивала у сына — он в этом понимает, он инженер. Не пройдет, говорит, и все тут.

А вчера я протирала пыль у себя на кухне. И на моих обоях, на той самой стене, что была общей с Пал Палычем, проступил светлый прямоугольник. Со скругленным верхом.

У меня там отродясь ничего не висело. Я это место двадцать два года мыла и красила.

Чайник я все равно ставлю в половине восьмого. Привычка.

Диапроектор «Свет» я нашел в отцовском шкафу, за стопками пожелтевших газет, которые он зачем-то хранил десятилетиями. Черный корпус, круглая ручка смены кадра, шнур в тряпичной оплетке. Рядом — жестянка из-под монпансье, а в ней диапозитивы в картонных рамках. Подписано отцовской рукой: «Море. 81».

Отца не стало в марте. Квартиру я разбирал до сих пор — медленно, по ящику в неделю. Тяжело это. Каждая вещь тянет за собой разговор, который уже не состоится.

Вечер, ноябрь, за окном сыро и черно. Я завесил комнату, направил проектор на стену — обои светлые, сойдут за экран. Щелкнул тумблером. Вентилятор загудел, лампа нагрелась, запахло теплой пылью и чем-то еще, детским, из того самого восемьдесят первого.

На обоях проступил пляж.

Галька, выцветшая до белизны синева моря, мама в соломенной шляпе. Отец — молодой, худой, с транзистором. И я. Года три мне, стою у кромки воды в панамке, пухлый, насупленный. Я этого не помню, конечно. Но горло перехватило так, будто помню.

Я смотрел долго. Потом заметил.

С правого края кадра, поодаль, у самых скал, стоял человек. В темном пальто. Застегнутом наглухо, до горла. На пляже, где все в панамах и трусах, где солнце звенит — человек в зимнем пальто. Лица не разобрать: далеко, да и смазано. Но стоит он не как случайный прохожий. Стоит и смотрит в нашу сторону.

Ну, подумал я. Дефект пленки. Царапина, тень, пятно проявителя — глаз достраивает фигуру, мозг так устроен, ему только дай. Пролистал дальше.

Следующий кадр. Тот же пляж, чуть другой ракурс. Мама смеется.

Человек в пальто стоял ближе.

Не у скал — уже на середине гальки. По-прежнему застегнут до горла, по-прежнему смотрит. Между двумя кадрами — секунды, отец просто повернулся снять по-другому. А этот успел пройти метров десять и встать.

Сердце… нет, не сжалось. В груди просто что-то провалилось вниз, как лифт без троса.

Я листал дальше. Быстрее.

Кадр за кадром наш отпуск разворачивался на обоях — набережная, кафе под тентом, мама с мороженым, я на осле у фотографа. И в каждом — он. Темное пятно пальто, которое с каждым снимком оказывалось ближе к нам. На набережной — в толпе за спиной отца. В кафе — за соседним столиком, отвернувшись. У фотографа — прямо за моей трехлетней спиной, так близко, что подол пальто почти касается осла.

Я остановился. Выдохнул. Сказал себе вслух — глупо, но помогает: это один человек. Отдыхающий чудак, который в тот августовский зной таскался в пальто, может, больной, может, нищий, курортные города их полны. Он просто постоянно попадал в кадр — так бывает, снимаешь на пляже, а один и тот же тип вечно маячит, потом на фотографиях диву даешься. Отец его даже, наверное, не замечал. Совпадение, растянутое на пленку.

Логично. Все логично.

Оставался последний кадр.

Я почти не хотел его смотреть. Но щелкнул ручкой.

На стене проступил гостиничный номер. Наш, видимо, — балконная дверь настежь, за ней синь и белый парапет. Мама складывает чемодан, отец, должно быть, снимает на прощанье. Человека в пальто в кадре не было. Совсем. Я даже плечами передернул от облегчения — вот, пусто, уехал мой чудак, конец истории.

А потом я посмотрел на балконную дверь.

Стекло. В стекле балконной двери — отражение комнаты, из которой снимал отец. И это была не гостиница.

В стекле отражалась моя комната. Та, в которой я сидел сейчас. Светлые обои — вот эти, с мелким ромбом. Торшер с матерчатым абажуром, который я вчера передвинул к дивану. Угол книжной полки. Квартира, в которой я разбираю отцовские вещи. Квартира восемьдесят первого года — и моя, сегодняшняя, одна и та же, отраженная в стекле на тридцать с лишним лет раньше, чем я в нее вошел.

И в этом отражении, в дверном проеме моей комнаты, стоял человек в темном пальто. Застегнутом до горла. И смотрел — не в кадр. Смотрел на то место, где прямо сейчас стоял проектор. Где сидел я.

Лампа щелкнула и погасла — перегорела, такое с «Светом» бывает, вещь старая. Комната провалилась в черноту. Вентилятор еще крутился, остывая, гудел все тише.

Я досидел до утра при включенном верхнем свете.

Утром, конечно, нашлось объяснение каждому «но». Отражение — это отражение, в старых стеклах чего только не разглядишь, мозг достраивает знакомое, я весь вечер смотрел на свои же обои, вот и спроецировал. Человек в пальто — сто раз сказано, курортный чудак. Торшер я и правда двигал, а мелкий ромб на обоях клеили в стране на миллион квартир, у отца были точно такие, у деда были, память просто сомкнула два похожих узора. Все складно. Я проверял по пунктам, как чеки в магазине. Все сошлось.

Кроме одного.

Диапозитивы я убрал обратно в жестянку. Все, кроме последнего — он лежит у меня на столе. Я рассматривал его на свет сто раз. Отражение в стекле есть, никуда не делось. И человек в проеме есть.

На картонной рамке последнего кадра — подпись. Отцовская рука, его химический карандаш, его наклон. На всех рамках стоит «Море. 81».

А на этой написано другое.

«Нашему, когда вырастет».

Ключи я точу семнадцать лет. Будка у входа на рынок, между «Все для шитья» и точкой, где торгуют рассадой. Станок, тиски, коробка с заготовками под медь и под сталь. Запах металлической пыли въелся в руки намертво — жена говорит, даже после бани пахну напильником.

Работа простая. Человек дает ключ, я зажимаю заготовку, веду по копиру. Минута, от силы две. Деньги в карман. Люди меня не запоминают, и слава богу — мне чужие лица тоже без надобности.

Привычка у меня одна. Дурацкая.

На каждом ключе, что делаю, ставлю метку. Крохотную — точку надфилем у самого основания бородки, там, куда никто не смотрит. Зачем — объяснить не берусь. Начал давно, лет десять назад, да так и приросло. Вроде подписи. Мол, мой. Руку приложил. Иногда ловлю себя на мысли, что это глупость, стариковская причуда; потом ставлю точку снова и успокаиваюсь.

Женщина в сером пальто пришла в октябре. Будний день, часа четыре, рынок уже выдыхался — торговки сворачивали клеенки, пахло мокрым асфальтом и перезрелой антоновкой из соседних рядов.

Пальто у нее было хорошее, но старое. Такое, знаете, которое берегут. Она положила на прилавок ключ — обычный, английский, латунный — и сказала негромко:

— Два, пожалуйста. Запасные.

Я взял. Повертел. И замер.

У основания бородки, там, где ставлю свою точку, была точка. Моя. Я их узнаю, как подпись узнают — по нажиму, по тому, как уходит надфиль чуть вбок. Моя метка. На ключе, который я вижу первый раз в жизни.

— Этот ключ у меня уже заказывали? — спросил я. Осторожно так.

Она посмотрела на меня. Спокойно, без интереса.

— Не знаю. Он просто ключ.

Я сделал ей две копии. Взял деньги — она отсчитала мелочью, медленно, монетка к монетке. Ушла. А я сидел и думал: мало ли. Заготовок на свете — миллион, меток я наставил тысячи. Совпало. Случается.

Успокоил себя. Почти.

Через две недели она пришла снова.

Тот же ключ. То есть — другой, но тот же. Латунь, английский профиль. И снова моя точка у основания. Теперь уже две — та, старая, и рядом свежая, будто кто-то повторил мою привычку поверх моей же работы.

— Теряю, — сказала она, не дожидаясь вопроса. — Все время теряю. Сделайте еще два.

Руки у меня дрогнули на станке. Я заточил. Молча.

Понимаете, в чем штука. Я ведь помню свои ключи не головой — руками. Пальцы знают металл, который через них прошел. И эти пальцы орали мне, что ключ знакомый. Что я его точил. Давно, может, очень давно. Но я не помнил ни ее, ни пальто, ни этого латунного профиля с двумя зубцами подряд.

Дома вечером я достал старую тетрадь. Записывал туда одно время заказы — так, для порядка. Листал. И на странице за позапрошлый год — моим почерком, моей шариковой ручкой — запись: «Серое пальто, англ., 2 шт., потеряла». Дата. Сумма.

Я этого не писал. То есть писал — почерк мой, не подделаешь. Но не помнил. Хоть убей.

Третий раз.

Ноябрь, снег с дождем, рынок почти пустой. Я ее уже ждал — поймал себя на том, что весь день кошусь на проход между рядами. И она пришла. В сером пальто. С ключом.

В этот раз я не стал делать сразу. Повернул ключ к лампе.

У основания — моя точка. А чуть ниже, на самой бородке, кто-то нацарапал цифры. Мелко, иглой. Я прищурился. Год. Следующий год, которого еще не было. И месяц. Март.

— Откуда это? — я показал ей царапины.

Женщина наклонилась. Долго смотрела. Потом выпрямилась и сказала так же ровно, как в первый раз:

— Это вы нацарапаете. Вы всегда царапаете, когда в последний раз.

— В последний раз чего?

Она не ответила. Положила монеты — опять мелочью, монетка к монетке — и ушла в серую кашу за будкой.

Я не стал точить. Ключ остался у меня.

Жена говорит, я заработался. Что память в моем возрасте — дырявое решето, а точки эти я наставил по всему городу, вот и попадаются. Что цифры нацарапал кто-то из прежних владельцев замка, мало ли дураков. Что женщина — просто рассеянная старуха, каких полно, и я сам себя накрутил.

И она права. Все сходится. Заготовки типовые — на советский да ранний импортный замок их штамповали десятками одинаковых, секретов раз-два и обчелся. Метки мои расползлись по городу за десять лет. Почерк в тетради — ну, забыл, с кем не бывает. Рациональное объяснение есть на каждый пункт. Я их все перебрал. Каждый лег как влитой.

Кроме одного.

Я держу этот ключ дома, в коробке из-под чая. Иногда достаю. Смотрю на царапины — год, март. И на свою точку рядом.

Точку я ставлю надфилем. Всегда надфилем, семнадцать лет.

А эта — процарапана иглой. Тонко, уверенно, чуть уводя вбок — ровно так, как уводит моя рука к старости, когда пальцы уже не те.

Так, как я еще не умею ставить.

Но, похоже, научусь. К марту.

В ночную смену в аптеку заходят немногие. Температура у ребенка. Перебрал сосед. Схватило сердце — чаще всего схватило сердце. Я привыкла за шесть лет стоять за стеклом с полуночи до восьми, в этом ровном гудящем свете, под которым все лица одинаково серые.

Аптека наша — на проспекте, в Пскове, угловая, с синим крестом над дверью. Ночью город пустеет быстро. После двух — совсем тишина, только троллейбусные провода иногда щелкнут от ветра, да поливалка проедет летом.

Она появилась в ноябре.

Двадцать минут третьего — я потом сверила, всегда одно и то же время, минута в минуту. Маленькая старушка в клетчатом драповом пальто, каких теперь не носят, с круглым воротничком. Платок. Сумка-ридикюль на защелке. Подходила к окошку, здоровалась тихо, по-старому: «Доброй ночи, голубушка».

Брала одно и то же. Капли для сердца — валокордин, корвалол, что у нас было. «Мужу, — говорила. — Сердечко у него. Ночью-то и прихватывает».

Платила всегда без сдачи, под расчет. Отсчитывала монетки на блюдечко, аккуратно, столбиком. Благодарила и уходила в темноту за дверью.

И так — каждую ночь. Я привыкла к ней, как привыкают к бою часов за стеной. Даже ждала, грешным делом: придет в клетчатом своем пальто — и ночь будто надвое разломилась, половину отстояла.

Мы разговорились как-то. Февраль был, мело. Она пришла с снегом на плечах, я ей говорю: вы бы днем лекарство брали, зачем в этакую пору по улицам. А она улыбается: «Днем некогда, днем я при нем. Он днем спит спокойно, а к ночи мается. Я уж привыкла».

Имя спросила. Антонина Васильевна. Муж — Петр Григорьевич, всю жизнь на железной дороге, машинистом. «Пятьдесят один год вместе, — говорит. — Это сейчас так не живут». Адрес назвала сама, без спросу, — улица Яна Фабрициуса, дом такой-то, второй этаж, окна во двор.

А через неделю ее не стало.

То есть не стало — просто перестала приходить. Ночь, другая, третья. Я сперва не придала значения, мало ли — простыла, не вышла. Но пустое то место в двадцать минут третьего сосало под ложечкой хуже голода. Я поймала себя на том, что гляжу на дверь и жду.

И полезла проверить.

Адрес. Улица Яна Фабрициуса, дом она назвала точно. Я по работе отвозила туда как-то рецептурный заказ — район знакомый. И вот что: того дома нет. Снесли. Давно, пятиэтажку эту расселили и снесли еще в начале нулевых, на ее месте теперь парковка торгового центра, асфальт да разметка.

Я не поверила. Съездила днем, после смены, не поленилась. Стою на парковке, считаю по соседним домам, где мог стоять ее второй этаж с окнами во двор. Двора тоже нет.

Вот тут бы мне и перепугаться. Но я человек взрослый, в чудеса не верю, и объяснение нашлось сразу, едва отдышалась.

Старушка — одинокая, спутанная, из тех, у кого в голове прошлое живее настоящего. Таких немало. Живет где-нибудь поблизости, в новостройке у дочери, а ходит по ночам покупать капли несуществующему мужу, потому что в ее времени он еще жив, еще мается ночами, еще ждет ее с лекарством. Деменция, жалость одна. А потом слегла, и некому стало ходить. Обычная, в общем, печальная человеческая история. Я даже всплакнула над ней, честное слово.

Успокоилась.

А через месяц, разбирая кассу, я пересчитывала монеты — те самые, что копились в отдельной коробочке, которыми она платила. Я их почему-то не сдавала в банк, откладывала. Рука не поднималась смешать с остальными.

И вот сижу, перебираю. Рубли, пятаки, копейки.

Одна монета — старая. Пятьдесят копеек, но не наши, а те, советские, тяжелые, желтые. С гербом. Тысяча девятьсот шестьдесят первого года.

Я ее на свет повертела. Таких давно нет в обороте, их и в руках-то никто младше меня не держал. Но дело даже не в этом.

Монета была новенькая. Не стертая, не позеленевшая от времени — сияющая, с острым рантиком, будто только что с монетного двора. Будто ею ни разу не платили. Будто ее отчеканили вчера — в шестьдесят первом году, которого шестьдесят пять лет как нет.

Она холодная была, эта монета. Такая холодная, что пальцы ломило, — хотя пролежала в теплой коробке в теплой аптеке не одну неделю.

Я ее не выбросила. Лежит у меня дома, в шкатулке.

И знаете, что странно. С той ночи я иногда ловлю себя на том, что в двадцать минут третьего непременно поднимаю голову и смотрю на дверь. Жду. По привычке.

А недавно на блюдечке для сдачи — утром, принимая смену, — нашла еще одну такую же. Желтую, тяжелую, ледяную. Шестьдесят первого года.

Ночью я не работала. В ту ночь дежурила сменщица. Она клянется, что никого в клетчатом пальто не было и блюдечко с вечера пустое.

Капли для сердца я теперь держу дома. На всякий случай. Вдруг и правда ночью прихватит — кого-нибудь.

Списки я пишу от руки. Глупая привычка — с тех времен, когда телефоны еще не умели напоминать человеку про хлеб и стиральный порошок. Листок на дверце холодильника, под магнитом в виде божьей коровки. Молоко, яйца, батарейки. Все моим почерком, кривоватым, с заваленными вправо палочками.

Работаю я корректором. Из дому. Целыми днями вычитываю чужие тексты, ставлю запятые там, где их забыли, и убираю оттуда, где насовали лишних. К буквам у меня, можно сказать, профессиональная чуткость. Чужую руку я вижу сразу, как чужое лицо.

Поэтому ту строчку я заметила не глазами даже — чем-то под ребрами дернуло.

«Валерьянка, капли».

Внизу листа, после «батареек», аккуратным наклонным почерком. Я стояла у холодильника с чайником в руке и смотрела. Валерьянку я не пью. Терпеть не могу этот аптечный дух. И букву «р» я так никогда не вывожу — с петелькой наверху, как учили в старых школах, с нажимом.

Ладно. Устала, намешала. Бывает же — пишешь на автомате, думаешь о своем, рука сама. Я скомкала листок, бросила в ведро и написала новый. Молоко, яйца, творог. Прижала божьей коровкой.

Утром под коровкой, последней строкой, стояло: «валерьянка, капли».

Тот же наклон. Та же петелька.

Я живу одна. Это важно сказать сразу, чтобы потом не искали простых разгадок. Муж съехал еще позапрошлой весной, ключи оставил на тумбочке — все три, я пересчитала. Замок я, правда, менять не стала, денег пожалела; но и приходить ему незачем, у него теперь другая квартира и, кажется, другая женщина, которой он, наверное, тоже оставит однажды ключи на тумбочке.

Кот? Кота нет. Был, умер летом, старый уже был.

Я проверила дверь — заперта, цепочка накинута. Балкон — третий этаж, глухая стена напротив. Никого.

Весь день я косилась на холодильник, как на человека, который за спиной шепчется. К вечеру разозлилась на себя. Взрослая баба, тридцать восемь лет, вычитываю докторские диссертации — и боюсь бумажки. Взяла листок, перечитала. Своей рукой дописала снизу, с нажимом, почти зло: «я валерьянку не пью».

Утром ниже было приписано: «а ты попей».

Вот тут, честно скажу, я села на табуретку. Прямо на кухне, в халате, с невыключенным чайником — он потом сам отщелкнул, а я вздрогнула так, что едва не свалилась.

Почерк. Я смотрела на этот почерк, и во мне медленно, как вода сквозь потолок, проступало узнавание. Петелька у «р». Твердый знак, который выписывают полностью, не ленясь. Так писала мама.

Мама умерла четыре года назад. В феврале, как раз об эту пору — за окном такая же серая каша вместо снега. Она до последнего писала мне записки, хотя телефон был под рукой: «суп в кастрюле», «не сиди на холодном», «валерьянку попей, издергалась вся». Валерьянку она в меня пихала всю жизнь. Перед экзаменом, перед свадьбой, после развода.

Я встала, вытащила из шкафа коробку с ее вещами. Там были письма, открытки, рецепты на разлинованных листах. Я разложила их по столу и час, наверное, сличала буквы — как на работе сличаю оригинал с версткой. Наклон. Нажим. Петелька.

Одно в одно.

Теперь — то, что я нашла потом. Потому что разгадка-то есть, все-таки есть, я не сумасшедшая.

Листок, на котором я писала, был не из новой пачки. Я брала бумагу из ящика стола — там лежала старая, пожелтевшая стопка, еще мамина, она любила плотные листы в клетку. И на этих листах, если глянуть на свет, кое-где проступали вдавленные следы — от ручки, которой когда-то писали на листе сверху. Мама подкладывала несколько штук, нажимала сильно, и отпечатывалось вниз, на второй, на третий. Остаются такие призрачные борозды. Я, когда пишу свой список, веду ручкой — и случайно обвожу, прохожу по старой вдавленной строчке, проявляю ее, как карандашом натирают монетку под бумагой.

Вот и весь фокус. Старые вдавленные следы маминой руки, которые я сама же, не замечая, обводила своей ручкой. «Валерьянка, капли» — она писала эту фразу сто раз, немудрено, что отпечаталась.

Я даже засмеялась от облегчения. Налила себе чаю, села.

Одно только.

«А ты попей» я не писала. И на свет этот листок я просветила весь, каждый квадратный сантиметр — других вдавленных строк на нем не было. Только моя «я валерьянку не пью» — продавленная моей же рукой.

А ответ под ней стоял свежими чернилами. Синими. Поверх бумаги, не изнутри.

Таких чернил у меня в доме нет. Я пишу только гелевой черной — профессиональное, глаз отдыхает. Синюю перьевую мама держала в стакане на серванте, с ней и писала свои записки. Этот стакан, с высохшей ручкой внутри, до сих пор стоит у меня на серванте.

Я подошла проверить.

Ручка была влажная. На колпачке — свежая синяя капля, еще не загустевшая.

Валерьянку я теперь пью. Каждый вечер, двадцать капель на полстакана воды. И списки больше не пишу от руки — завела в телефоне, пусть напоминает про хлеб и порошок, раз уж умеет.

Но иногда утром в заметках, среди молока и батареек, появляется лишняя строка. Набранная. С маленькой буквы, без точки.

«ты не сиди на холодном».

Телефон, если что, спит рядом с подушкой. Код знаю только я.

Газовый контролер — профессия незаметная. Ходишь по квартирам, списываешь цифры со счетчика, ставишь галочку в обходном листе. Люди тебя не любят: думают, пришел штрафовать, грозить, отрезать. А я просто цифры переписываю. Тридцать лет переписываю.

Маршрут мой — пятиэтажки на улице Тенишевой. Смоленск, если что; кирпичные хрущевки, тополя под окнами, белье на балконах. Обход раз в полгода: звонишь, заходишь, фотографируешь счетчик на служебный телефон, хозяин расписывается. Скучнее работы не придумаешь. Мне нравилось.

Квартира тридцать семь, третий этаж.

Дверь дерматиновая, старая, с войлочным валиком по краю — такие теперь только у стариков и остались. Открывала всегда Зинаида Павловна. Маленькая, в ситцевом фартуке, пахло от нее ванилью и чем-то кисловатым, тестом, что ли. «Проходите, Аркадий Петрович. Чайку». И я проходил. Грех отказать.

На кухне — тепло. Конфорка горит синеньким венчиком, на ней чайник, старый, со свистком. Герань на подоконнике, вся в розовом. Кот — рыжий, толстый, древний — спал на табуретке и на меня даже не косился, только ухом дергал. Все как у людей.

А счетчик стоял. Ну почти. Цифры с прошлого раза сдвигались на самые крохи — будто в квартире не живут, а так, заглядывают изредка. Я каждый раз дивился: «Зинаида Павловна, вы ж газ жжете, вон чайник поет». Она махнет рукой, как от мухи: «Экономлю, милый. Одна живу, много ль мне надо». Распишется в листе — почерк старушечий, с завитушками, нажимом, «З. Кравцова». Нальет еще. И я шел дальше по этажам.

Так — год за годом. Весна-осень, весна-осень. Герань, кот, чайник, завитушки.

А прошлой осенью на участок пришел новый начальник. Молодой, с планшетом, стал базу чистить от, как он выразился, мусора. Вызывает меня. Что это, говорит, у тебя по тридцать седьмой на Тенишевой обходы десять лет подряд стоят? Квартира с две тысячи двенадцатого опечатана. Хозяйка, Кравцова Зинаида Павловна, умерла, наследников нет, газ по стояку отрезан. Там и счетчика-то нет давно — сняли при отключении.

Я говорю: как нет. Я ж там весной чай пил. С вишневым вареньем.

Он посмотрел на меня. Я знаю этот взгляд. Так в клубе когда-то сторож глядел на гардеробщицу, которая про чужой зонт толковала, — не знаю, просто вспомнилось почему-то, город тесный, слухи ходят.

Полезли в телефон, в галерею. Я ж каждый счетчик фотографирую, служба такая. Нашел тридцать седьмую, весенний снимок. И там — комната. Пустая. Пыль на подоконнике в палец толщиной, обои отстали лохмотьями, на месте плиты — ржавый след на полу и обрезанная труба с желтой заглушкой. Ни чайника. Ни герани. Ни кота.

А в обходном листе, бумажном, который я своей рукой сдавал в контору, — ее роспись. Свежая. С завитушками. «З. Кравцова».

Начальник все разложил по полочкам. Перепутал, говорит, адрес. Зашел в живую квартиру, в соседнюю, а записал в эту — дома-то одинаковые, лестницы одинаковые, голова под вечер дурная. Бывает. И я покивал. Оно ведь и вправду могло так статься. В тридцать пятой, через стенку, живет бабка, с виду похожая, и чаем раз меня поила. Все сходится.

Почти.

Только роспись за весну стоит числом — двенадцатого апреля. А двенадцатого апреля я лежал с радикулитом, не вставал, жена из аптеки капли носила. На работе меня в тот день не было вовсе — табель подняли, подтвердилось черным по белому.

И чай тот я помню. Горячий, крепкий, в граненом стакане с подстаканником. С вареньем — вишневым, с косточками. Косточку я на блюдце выложил, одну, помню отчетливо: гладкая, теплая.

Только у нас дома вишневого варенья отродясь не водилось. Жена вишню не признает — изжога.

Я теперь по Тенишевой хожу быстро. Тридцать седьмую обхожу стороной. А вот рыжий кот с той табуретки — его я иногда вижу. Сидит во дворе, на лавке у второго подъезда, толстый, старый, и смотрит на мои окна. Я ему молока вынес однажды.

Выпил. До капли.

Гардероб — место честных людей. Отдал пальто, получил номерок, ушел. Вернулся — забрал свое. Казалось бы, что тут может пойти не так.

Тридцать один год.

Столько я отсидела за дубовой стойкой в ДК «Железнодорожник». Бологое — если кому это слово вообще о чем-то говорит; городок ровно посередине между двумя столицами, где скорые только свистят мимо, а тормозят от силы пару раз в сутки. Крючки у меня шли от единицы до сорока. Сорок — с запасом: зал на триста мест, но в гардероб разом столько сроду не наваливалось, даже под Новый год, даже когда приезжал тот ансамбль из области. Номерки латунные, тяжеленькие, с ушком на шнурке. Я их знала на ощупь — как язык знает свои зубы.

И вот тот ноябрь.

Концерт был так себе. Хор ветеранов, потом какая-то певица под фонограмму — рот открывает, а звук будто из стенки. Народ разошелся к девяти. Я прошлась вдоль крючков, сняла забытый шарф (всегда кто-нибудь да забудет), погасила верхний ряд ламп. И увидела зонт.

Черный, мужской, старого фасона — с деревянной ручкой, какие теперь и не делают. Висел он с самого края. Мокрый. С него на линолеум натекла лужица, аккуратная, с ровными краями, будто кто кружку воды поставил да и разлил.

На ручке болтался номерок. Сорок восемь.

Я постояла. Сорок восемь. У меня крючков сорок. Сорок, понимаете? Я их за тридцать лет пересчитала, наверное, миллион раз. Полезла в коробку с дубликатами — туда, где лежат вторые номерки, на случай если посетитель свой потеряет. Один к одному, от единицы до сорока. Сорок восьмого нет. Неоткуда ему взяться.

Повесила зонт в каморку, к забытым вещам. Записала в тетрадку: «зонт черн., 14 ноября». И пошла домой. На улице, между прочим, было сухо. Сухо и морозно, под ботами хрустело.

Через неделю — опять дождь. Настоящий, косой, с ветром. И опять после концерта зонт на том же крайнем крючке. Мокрый, с лужицей, с номерком сорок восемь. А в каморке, куда я его сунула, — пусто. Голый гвоздь.

Я человек непьющий и в бога не особо. Решила — кто-то дурью мается. Молодежь из танцевального кружка или сторож Коля. Спросила Колю. Коля посмотрел на меня, как на хворую, и побожился, что зонта в глаза не видел, а в тот вечер спал в подсобке — что правда, я сама слышала, как он там выводил рулады.

Стала я следить.

И вот что вышло. Зонт появлялся только в дождь. Не в каждый — а когда настоящий, долгий. В сухие вечера крючок пустовал. Повешу его в каморку — к следующему ливню он снова с краю, а в каморке опять пусто. Будто кто-то берет и приносит. Каждый раз мокрый. Всегда с той же лужицей. И — я потом разобрала — чуть теплый. Теплый, как вещь, что человек нес за пазухой. Будто его только что внесли с улицы, прижимая к груди.

Весной затеяли ремонт. Содрали старый линолеум, полезли в кладовку за ветошью — и я нашла коробку. Жестяную, из-под грузинского чая, всю в пыли. А в ней — номерки. Старые, потемневшие, от сорок первого до шестидесяти.

Плотник Генка мне и объяснил. Раньше, при деде его, гардероб тут был вдвое больше — на шестьдесят крючков, когда клуб железнодорожников гремел на всю дорогу. Потом ползала отдали под склад, крючки срезали, доску укоротили, а номерки сунули в кладовку да забыли. Сорок восьмой, стало быть, из тех. Настоящий. Все объяснялось.

Я даже обрадовалась, честно. Кто-то, думаю, из стариков раскопал эту жестянку, повесил из озорства свой зонт — и вся недолга.

Только вот что.

В последний свой вечер — я увольнялась, возраст — закрывала гардероб под дождь. Зонт висел. Я сняла его, чтоб забрать домой, на память, что ли. Перевернула номерок. А там, на обороте, иголкой нацарапано: «Л. К., жди». Лидия Королева — это я. И почерк мой. Те самые кривые буквы, которыми я в молодости, дура, царапала на всем, что под руку попадется.

Только «жди» я не писала. Никогда. Я и слова-то этого в жизни ни на чем не выцарапывала.

А еще — в складке, у спиц, застрял билет. Автобусный, на пятый маршрут. Пятый у нас отменили в девяносто восьмом. На билете стояло число. Той самой пятницы. Той, в которую мой Сережа пошел на станцию встречать меня с электрички и не дошел. Под дождем. Без зонта — свой он, помню, забыл дома, на вешалке.

Зонт я забрала. Он и сейчас у меня в прихожей, на крючке.

Сухой.

Пока сухой.

Погода не врет. Люди — да, сплошь и рядом, а небо честное: что показало, то и будет.

Станция наша стоит на отшибе, километрах в сорока от Мезени, за болотами. Дом, две мачты, площадка с приборами, обнесенная белым штакетником, — чтоб видно было, где кончается «служба» и начинается просто тундра. Свет — от дизеля. Связь — рация, по расписанию. Раз в неделю приходит вездеход с продуктами, если дорогу не развезло.

Работа простая. Если не считать того, что ее нельзя не делать. Каждые три часа — срок. Выходишь, снимаешь показания: температура, давление, ветер, облачность. Записываешь в журнал. Передаешь. И так круглые сутки, тридцать лет подряд, если ты, конечно, Петр Савельевич.

Петр Савельевич.

О нем мне рассказали еще в управлении, когда оформляли. Человек был — кремень, станцию держал один по полгода, жену схоронил, детей отправил в город, а сам остался при приборах. Умер тут же, на площадке, в феврале, в пургу. Нашли утром: сидел в снегу у будки, рукой держался за дверцу барографа, будто поправить что-то хотел. Семьдесят два года.

Я приехала весной. Молодая, глупая, с дипломом и с мыслью, что полярная романтика — это вот как раз оно и есть.

Про барограф надо объяснить.

Это такой прибор — самописец. Внутри будки, под стеклом, медный барабан, на него надета бумажная лента, разграфленная по часам и суткам. Барабан крутит часовой механизм, медленно, за неделю один оборот. А сверху — рычажок с пером, и перо это, макнутое в фиолетовые чернила, чертит на ленте линию давления. Поднялось давление — линия вверх. Упало — вниз. Неделя кончилась — снимаешь ленту, подшиваешь в архив, ставишь новую. Заводишь часы. Доливаешь чернила. Все.

Простой прибор. Честный. Он рисует погоду сам, без тебя, хоть ты спи, хоть помри.

Первую странность я заметила недели через три.

На ленте, каждый оборот, в одном и том же месте — резкий провал. Будто давление за десять минут рухнуло, как перед хорошим штормом, а потом так же резко вернулось. Острый такой зуб вниз. Всегда во вторник. Всегда около четырех утра — если точно, в три сорок.

А погоды никакой не было. Я же сама снимала показания в три и в шесть. Тихо, ясно, давление ровное. Откуда зуб?

Списала на прибор. Старый, что с него взять. Думала — в барабане выработалась канавка, рычажок на ней подпрыгивает. Механическая память, бывает.

Разобрала, почистила, смазала. Поставила новую ленту.

Во вторник, в три сорок, — зуб.

Я тогда даже не испугалась. Злилась, скорее. Выписала из управления новый барабан, целый месяц ждала вездехода. Поменяла. Старый — тот, савельевский, — убрала в кладовку, завернув в ветошь, чтоб глаза не мозолил.

Новый барабан. Новое перо. Новая лента.

Вторник. Три сорок. Зуб.

Вот тут под ребрами у меня впервые что-то похолодело. Не страх еще, а так — сквознячок.

Я полезла в архив. Там подшивки за все тридцать лет; Петр Савельевич был мужик аккуратный, ни одной ленты не потерял. Стала смотреть вторники. И нашла.

Февраль, та самая пурга, та самая ночь. Последняя его лента. Линия идет ровно, ровно, а потом — в три сорок — обрыв вниз. Резкий, глубокий. И больше линии нет: перо так и осталось внизу, потому что барабан крутился, а менять ленту было уже некому.

Он умер в три сорок. А прибор с тех пор каждую неделю рисует эту минуту заново.

Я человек с образованием. Я знаю: совпадение. Выработка механизма, резонанс, что угодно. Канавка переехала на новый барабан через рычаг — ну, допустим. Я могла бы в это поверить. Почти поверила.

Если бы не чернила.

В ту неделю я забыла долить чернила. Замоталась, рация барахлила, да и, честно, нарочно не доливала — хотела проверить. Перо стояло сухое, я его пальцем трогала — сухое, фиолетового в баночке ни капли. Я специально вынула баночку и унесла в дом.

В понедельник вечером лента была чистая. Белая. Ни линии, ничего — перо-то сухое.

Во вторник утром я пришла в будку.

На ленте, в три сорок, стоял зуб. Четкий, глубокий, фиолетовый.

Чернила были свежие. Они еще не до конца высохли — я мазнула пальцем, и палец стал сиреневым.

* * *

Я доработала смену. Долила чернила — сама, своей рукой, чтоб больше вопросов не было. Веду журнал, передаю погоду, вездеход привозит гречку и письма. Все как у людей.

Только по вторникам я теперь не сплю. Сижу в доме, смотрю на часы и жду, когда будет три сорок. Ни разу не вышла посмотреть, как это делается. Не хочу видеть, кто держит перо.

А утром иду в будку. И каждый раз на ленте — зуб. И каждый раз чернила чуть влажные.

Будто кто-то только что поправил дверцу и отошел.

Дом наш — обычная девятиэтажка. Панель, серый шов между плитами, балконы застеклены вразнобой: у кого рамы, у кого пленка, у кого и вовсе дыра на улицу. Таких домов по стране тысячи. Девять этажей. Я пересчитал их в первый день — стоял во дворе с коробками и считал окна снизу вверх. Раз, два, три. Девять. Дальше — крыша, ржавые антенны, чей-то голубятник.

Квартиру снял осенью, после развода. Как это бывает: сперва думаешь — все, конец света, а потом просто соображаешь, куда поставить кровать. Тридцать шестая, девятый этаж, последний. Дешево. Окна на гаражи, зато соседей сверху нет — только крыша.

Лифт старый. Стены обиты дерматином, кто-то процарапал ключом слово, которое я приводить не буду. Лампочка под потолком гудит на одной ноте. Я зашел, поставил сумку, потянулся к девятке — и замер.

Кнопок было десять.

Один, два, три, четыре… девять. И под девяткой — десятка.

Техэтаж, решил я. Или машинное, или чердак — мало ли, куда ходит лифт в таких домах. Нажал из любопытства. Внутри что-то щелкнуло, но кабина поехала на девятый, как я и просил. Двери открылись в мой коридор. Я вышел и забыл.

Вспомнил через неделю.

Поздно вечером вызвал лифт снизу и, пока он спускался, смотрел на табло — такое, со стрелочкой и цифрами. Стрелка ползла вниз: шесть, пять, четыре. А начала — с десяти.

Не с девяти. С десяти.

Я постоял, подумал. Ну, глюк. Старая релюшка, контакт залипает, показывает что попало. Дом-то восемьдесят какого-то года.

Про десятый мне объяснила Нина Петровна с седьмого. Поймал ее у подъезда, она как раз выгуливала кошку на шлейке — рыжую, толстую, с видом оскорбленной королевы.

— А, десятый, — сказала она, не отрываясь от кошки. — Так его ж не достроили. Хотели в десять этажей, по проекту. А в восемьдесят восьмом деньги кончились — срезали верх, крышу налепили, и все. А кнопки-то в лифте уже стояли, заводские. Чего их менять. Так и ездим.

Разумно. Я почти успокоился.

Через месяц, в ноябре, я возвращался поздно. Устал, в голове каша. Зашел в лифт, ткнул девятку и привалился к стенке, закрыл глаза. Кабина дернулась, поползла. Я считал про себя этажи по толчкам — их чувствуешь, когда проезжаешь перекрытия. Семь. Восемь. Девять.

И еще один.

Лифт стал. Двери разъехались.

Коридор был мой. Тот же серый линолеум в ромбик, тот же почтовый ящик с отломанной дверцей, та же лампочка-гриб на стене. Только дверь напротив — моя дверь, тридцать шестая, — была не тридцать шестая.

Сорок пятая.

Я стоял и смотрел на эти цифры, латунные, прикрученные на два шурупа, точь-в-точь как у меня. Под ними — коврик. Такой же, резиновый, с «добро пожаловать» стертыми буквами; только мой почти новый, а этот — вытертый до дыр, будто по нему годами входили и выходили.

За дверью работал телевизор. Негромко, бубнил что-то про погоду на завтра. Я свой телевизор утром выключил. Точно выключил — я из розетки его дернул, помню.

Внутри у меня будто кто-то провернул холодный ключ.

Я не стал звонить. Не стал стучать. Влетел обратно в лифт, вмазал ладонью по девятке, и кабина пошла вниз — всего на один толчок. Двери открылись. Коридор мой. Тридцать шестая. Коврик новый.

Задремал, сказал я себе. Лифт довез до девятого, спросонья привиделось, цифры перепутал. Я так себе и сказал. Раз десять сказал. К утру почти поверил.

А через неделю пошел в ЖЭК — течь была, кран сорвало. Пока ждал мастера, разглядывал на стене застекленный план дома, пожелтевший, в печатях. Торцевой разрез. И этажей на нем было десять. Десятый — верхний — кто-то давно перечеркнул карандашом крест-накрест и подписал мелко: «не возв.». Не возведен.

Все сходилось. Нина Петровна не соврала. Срезали, не достроили, кнопка осталась заводская. Логично, скучно, успокоительно.

Я бы ушел довольный.

Но вечером, в лифте, я посмотрел на кнопки внимательно. Все девять — обычные, с облупленной краской, с жирными пятнами от пальцев. А десятая — гладкая. Стертая до блеска, до голого металла, будто по ней били пальцем тысячи, десятки тысяч раз. Больше, чем по любой другой.

По кнопке этажа, которого никогда не было.

Я смотрел на нее долго. А потом заметил, что мой палец уже на ней лежит. Сам. И теплая она, эта кнопка. Как чужой лоб.

Паром у нас через реку, между Красным и той стороной, где деревни да лес. Мост в райцентре, за сорок верст крюку, вот народ и ездит через нас. Я тут паромщиком двадцать лет с гаком. Знаю реку по запаху. Знаю, когда лед встанет, когда пойдет, когда туман ляжет так, что своей руки не видать.

Машины считать умею с закрытыми глазами.

Паром маленький, самоходный, влезает три легковушки или одна фура. Ночью я вожу редко — по договоренности, кому приспичит. За рейс беру плату, отмечаю в тетрадке: время, сколько машин. Простая арифметика. Три заехало — три съехало. Иначе не бывает. Куда машине деться-то посреди реки.

А с осени стало так.

Первый раз я даже не понял. Октябрь, туман, полночь. Звонит мужик с той стороны — довези, брат, жена рожает, в райцентр гоним. Ну какой разговор. Погнал за ним пустым, забрал. Захожу обратно на палубу — фары. Считаю: раз, два, три… и четвертые, чуть в стороне, у самого борта. Тусклые такие, желтые, будто аккумулятор садится. Я еще подумал: во, еще кто-то подкатил, пока я разворачивался. Хорошо, деньги лишние.

Переправились. Опускаю аппарель. Съезжает мужик с роженицей — раз. За ним «Нива» какая-то — два. За ней грузовичок — три.

А четвертых фар нет.

Никто не съехал. Я стоял, светил фонарем на пустую палубу, на мокрые доски. И вот доски — доски были мокрые. Не от тумана. От колес. Два темных следа шли от того места, где стояли лишние фары, к спущенной аппарели — и обрывались у самой кромки. Будто машина скатилась в воду. Тихо. Без всплеска. Я бы услышал всплеск, ей-богу.

Списал на усталость. На туман. Фары дальнего с той стороны отразились в воде, вот и почудилось четвертые. Такое бывает — река, свет, мокрая пелена, все двоится.

Но потом это повторилось. И еще раз. И еще.

Всегда ночью. Всегда в туман. Всегда — четвертые фары, тусклые и желтые, у правого борта. И всегда на том берегу их на одни меньше. Я стал считать вслух, тыкать пальцем, записывать в тетрадку прямо на палубе, при свете фонаря. Заезжает четыре. Съезжает три. Разница копится в тетрадке ровным столбиком, как долг.

Я мужик не робкий, но тут заскучал.

Поехал к Тимофеичу, он до меня тут тридцать лет паром гонял, старик уже, доживает в Красном при дочери. Рассказал ему про фары — думал, засмеет. А он не засмеялся. Помолчал, пожевал губами и спрашивает: «У правого борта, говоришь? Желтые?» Я аж похолодел. «Ну, — говорит, — было дело. Утоп тут один, давно, еще при мне. По зиме, по последнему льду поехал напрямки, не стал ждать переправы. „Москвич“ у него был, четыреста двенадцатый, фары желтые, подслеповатые. Ушел под лед с машиной. Не нашли ни его, ни машину — река тут глубокая, с ямами, унесло. Он все торопился куда-то. Вечно торопился».

Я спросил: а чего ж он на паром-то теперь просится, если тогда паром объехал?

Тимофеич посмотрел на меня долго. «Может, — говорит, — как раз потому. Что тогда не дождался».

Ладно. Скажу честно: я нашел этому объяснение. Даже несколько. Есть у меня на пароме прожектор, старый, он бликует на воде и на мокром металле рубки — вот тебе и «четвертые фары». А мокрые следы на досках — так это ж паром, доски всегда мокрые, а колеса других машин наследили, я просто в тумане не разобрал, где чьи. Логично. Я себя почти уговорил. Правда почти. Днем-то все логично.

Одно не укладывается.

В ту последнюю ночь, в декабре, я решил проверить. Как только зашли на палубу и я насчитал четыре пары, я подошел к тем, лишним. Медленно. Светил фонарем. И там — там стоял «Москвич». Тускло-зеленый, весь в потеках, будто только из воды. За рулем — силуэт, темный, неподвижный, лицом ко мне. Я не разглядел лица. Не хотел, если честно.

Я отшатнулся, зажмурился, а когда открыл глаза — пусто. Только фары гаснут, желтизна тает в тумане, как та струйка пара.

Вот тут бы и все. Померещилось, скажете. Нервы, ночь, старик со своими байками накрутил. Согласен.

Только наутро, когда паром пришвартовался и рассвело, я нашел у правого борта, там, где стоял «Москвич», номерной знак. Старый, советский, черный с белыми буквами, погнутый, облепленный речным илом и ракушками — будто пролежал на дне лет сорок. Я его подобрал. Отмыл. Показал Тимофеичу.

Он только кивнул. И сказал буквы — все до одной — не глядя на железку. Правильно сказал. Это был номер того «Москвича».

Номер я не выбросил. Держу в рубке, на гвозде.

И теперь, когда ночью в туман захожу на палубу и считаю фары, я больше не злюсь на лишние. Наоборот. Довожу до того берега, опускаю аппарель и жду подольше. Пусть съезжает. Может, в этот раз съедет. Может, ему просто нужно, чтоб кто-то дождался.

Кот у меня в рубке живет, Боцман. Так вот он в такие ночи забивается под лавку и не вылезает до утра. Кот-то знает.

В ботаническом саду я сторожил тропическую оранжерею. Большой стеклянный ангар на окраине Нижнего, за трамвайным кольцом; зимой там теплее, чем у меня дома. Работа непыльная. Обойти три зала, глянуть на котел в подвале, записать температуру в тетрадку, согнать кота Пальмиру с фикуса — она любит спать в развилке ветвей, дрянь такая, — и все. Сиди до утра, пей чай.

Я и сидел.

Заступил я в ноябре, а история эта началась, наверное, в феврале — когда за стеклом уже полное безобразие, минус двадцать и метель, а внутри пахнет мокрой землей и цветет какая-то дрянь, которой по всем календарям цвести не положено. Ботаники объясняли: искусственный день, лампы, режим. Я кивал. Я в этом не смыслю, я по электрической части.

Пальма стояла в дальнем углу второго зала. Финиковая, старая, чуть не с потолок. И вот однажды в обходе я тронул под ней землю — просто так, машинально, — и отдернул руку.

Мокрая.

Не то чтобы это чудо. Днем поливальщица ходит, Люба, могла и полить. Но было три часа ночи, а земля не просто влажная — теплая. Парная. Как будто ее лили не час назад, а вот только что, теплой водой из чайника. От нее поднимался еле заметный пар, я его в свете фонарика видел; тонкая такая струйка, и тут же таяла.

Я пожал плечами и пошел дальше. Мало ли. Трубы под полом, отопление, конденсат — тысяча причин.

На следующую ночь я специально подошел к пальме сразу, как заступил. Сухо. Ну вот, сказал я себе, показалось. Обошел залы, попил чаю, часа в три опять двинулся мимо — и земля снова была мокрая и теплая. За те три часа, что я торчал в сторожке в двадцати метрах, никто в оранжерею не входил. Дверь одна, она пищит, я бы услышал.

В ту ночь я стоял над этой пальмой минут пять. Или десять. Кто их считал. И вот что странно: мокрое пятно было идеально круглым, ровно под кроной, будто кто-то держал лейку по центру и лил аккуратно, не расплескивая. Так поливает человек, который любит именно это растение. Который знает его.

Я не любитель совать нос. Но тут заело.

Стал приходить пораньше, до сменщика, расспрашивать. Люба сказала: да, финик у нас тут с семидесятых, его еще Зинаида Матвеевна сажала косточкой, лаборантка старая. «А где она?» — спрашиваю. Люба посмотрела на меня как на дурачка. «Так померла давно. Я ее и не застала. Мне тетки рассказывали — она тут все сорок лет проработала, за пальмой своей ходила, как за ребенком. Говорят, все грозилась: помру — а поливать кто будет?»

Вот тут у меня под ребрами и завозился этот мерзкий холодок.

Я мужик не суеверный. Я себе сразу сказал: трубы. Конденсат. Где-то капает, скапливается, испаряется от котла — вот тебе и «теплый пар». Логично же. Я даже вызвал напарника-слесаря, Генку, мы с ним вскрыли лючок в полу возле пальмы, полезли смотреть. И знаете что? Там сухо. Труба идет в трех метрах в стороне, к другому залу. Под пальмой — ничего. Просто грунт на бетоне, в горшке-кадке размером с ванну.

Генка почесал репу и говорит: «Слушай, а можт, кот воду где расплескивает». Ага. Кот с лейкой. Умный.

Мы посмеялись. А ночью я снова остался один.

И вот тут я сделал глупость. Взял из подсобки старую алюминиевую лейку — она там пылилась годами, литров на пять, — налил воды и поставил рядом с пальмой. Не знаю зачем. Наверное, хотел проверить дурацкую мысль: если кто-то ходит поливать, пусть пользуется, что дают. Смешно. Стыдно даже.

Поставил и ушел в сторожку. Сидел, не спал, слушал. Оранжерея ночью не молчит: капает, потрескивает, где-то шуршит листвой Пальмира. Один раз мне показалось — шаги. Мягкие, шаркающие, будто в тапках по влажному полу. Я вылетел с фонарем — никого. Только кошка сидит на дорожке и смотрит в дальний угол, туда, к финику. Уши торчком. Хвост как палка.

Я пошел к пальме.

Земля была мокрая. Теплая. Круглое пятно.

А лейка — стояла пустая. Вся вода из нее ушла. Пять литров.

Вот тут бы и закончить: наутро я все рассказал ботаникам, те покивали, объяснили мне про капиллярный подсос, про температуру грунта, про то, что старая алюминиевая лейка могла дать течь по шву — и вода, мол, вытекла на пол, а я в темноте не разглядел. И знаете, я почти поверил. Правда почти. Течь по шву — это же реально. Я даже нашел в интернете, что так бывает.

Одно только не сходится.

Когда я утром забирал лейку, на ее алюминиевом боку, запотевшем от тепла, был след. Отпечаток ладони. Маленькой, женской, с растопыренными пальцами — будто кто-то взял лейку сбоку, наклонил и лил. Я приложил свою руку — моя больше на две фаланги. Люба в тот день была выходная, она в оранжерею не заходила. А Пальмира, как вы понимаете, ладоней не имеет.

Я ту лейку вытер. Долго тер рукавом, пока след не сошел.

С той ночи я под пальму больше не заглядываю. Дохожу до второго зала, разворачиваюсь и иду обратно. Пусть себе растет. Кто-то до меня за ней уже приглядывает — и, честно говоря, у нее это выходит лучше, чем у Любы. Финик в этом году, говорят, впервые за двадцать лет завязал плоды.

Я рад за него. Правда рад.

Просто чай теперь пью спиной к залу.