Мистика

Гравер читает камень, как другие читают лицо. И буквы читает. И даты — даты особенно.

Тариэл резал надгробия тридцать лет. Мастерская его стояла в Тбилиси, в Сололаки, в кривом дворе-колодце над самым кладбищем — так что из окна он видел кресты и кипарисы, а по утрам туман поднимался снизу вверх, от могил к городу, и оседал на его гранитных плитах капельками, будто камень потел.

Он любил говорить, что мертвые к нему приходят раньше живых.

По снимку, что приносили заказчики, он читал все. Свежее горе — фотографию суют мятую, из паспорта, руки трясутся, не до выбора. Горе давнее, выношенное — приносят портрет с толком, в рамочке, протертый. По датам читал жизнь: две цифры, а между ними — восемьдесят лет, значит, отжил свое, значит, слезы тихие. А если между цифрами двадцать — тут другой заказ, тут камень будут поливать долго.

В тот вечер туман встал особенно густой. Лампа под потолком желтела в нем, как луна в воде. Тариэл заканчивал плиту одному старому нотариусу и уже собирался запирать, когда во двор вошел человек.

Мужчина. Хорошо одетый, в пальто, с зонтом, хотя дождя не было — один туман. Лет за сорок. Гладкий, ухоженный, с той особой уверенностью, что дает достаток. Пахло от него дорогим табаком.

— Мне нужна плита, — сказал он по-русски, с легким акцентом. — Серый гранит. Портрет, имя, две даты. Все как положено. И побыстрее.

— Горе у вас, — сказал Тариэл. Не спросил — сказал, как принято. — Соболезную. Кого поминаете?

— Партнера. По делу. — Мужчина положил на верстак фотографию. — Вот он.

Тариэл взял снимок к лампе. И — по привычке — стал читать.

И прочел не то.

На фото смеялся мужчина. Молодой, лет тридцати пяти, за накрытым столом, с бокалом в поднятой руке — застолье, супра, вино, зелень на блюде, чье-то плечо в кадре. Живое лицо, веселое, раскрасневшееся. Снимок недавний — по одежде, по тому, как напечатан, глянцевый, домашний. Не портрет. Праздник.

Так не хоронят. Такую карточку не несут граверу. Ее выбирают, когда человек умер внезапно и другого снимка под рукой нет — но тогда лицо на карточке кричит о том, что беда стряслась только что, вчера, позавчера, и заказчик сам не в себе.

А этот — гладкий, спокойный, пахнет табаком, зонт держит ровно.

Тариэл перевел глаза на дату. Заказчик уже протягивал бумажку, где все было написано аккуратным почерком: имя, отчество, фамилия. Год рождения. И — день смерти.

День смерти стоял через шесть дней.

Тариэл держал бумажку и молчал. За окном сочился туман. Где-то внизу, на кладбище, каркнула ворона — раз, другой — и смолкла.

— Тут ошибка, — сказал он наконец, очень мягко. — Дата. Вы будущее число написали.

— Не ошибка, — сказал мужчина. И посмотрел на него.

Вот тут у Тариэла и потянуло холодком вдоль хребта — тем самым, необъяснимым, от которого шевелятся волоски на руках. Как будто в мастерскую с туманом просочилось что-то еще.

Но Тариэл был человек рассудочный. В привидения не верил — тридцать лет среди могил отучили. Верил в камень и в цифры. А цифры говорили одно: живого человека заказывают в гранит. За шесть дней до.

— Понимаете, — заговорил заказчик спокойно, разумно, — он тяжело болен. Врачи сказали — недели не протянет. А я уезжаю. По делам, надолго, за границу. Хочу успеть заказать, чтоб к возвращению все было готово, чтоб памятник стоял. Из уважения. Дату поставил… примерную. Врачи назвали срок.

Звучало гладко. Слишком гладко — как все у этого человека.

Тариэл кивнул. Взял заказ. Записал в тетрадь. Взял задаток — тот платил наличными, крупными, новыми. И проводил до калитки, кланяясь, как всегда кланялся заказчикам.

А потом сел у окна и до ночи глядел в туман.

Больной не смеется так на фото. Больного, которому недели не жить, не снимают с бокалом на супре — этот снимок сделан здоровым человеком, месяц-два назад. И «примерную дату» на гранит не режут: примерную стирать потом, переделывать плиту — гравер знает, никто так не делает, дату ставят по свидетельству, точную. А этот назвал точную. Ровное число. Будто по расписанию.

Будто он знал.

Тариэл всю жизнь думал, что мертвые приходят к нему раньше живых. А тут выходило иначе: к нему пришел живой, которого собирались сделать мертвым. И сам об этом не знал.

Был, конечно, и другой расклад — тот, что попроще, тот, за который цеплялась усталая голова. Эмигрант. Уезжает надолго, партнер и вправду плох, хочет по-человечески все устроить загодя, а дату взял с потолка, потому что дилетант, откуда ему знать наши порядки. Тариэл поворочал эту мысль так и эдак. Удобная мысль. Спать под нее легче.

Но снимок. Смеющийся, здоровый, месячной давности снимок не давал уснуть. И новые купюры. И ровное, круглое число смерти.

Нет. Больного так не заказывают. Так заказывают того, чью смерть уже назначили.

Наутро Тариэл не взялся за резец. Он взял фотографию, перевернул — и на обороте, мелко, карандашом, была надпись рукой самого веселого человека: «На память Гураму. Помни наши застолья». И имя, и телефон.

Значит, снимок этот веселый мужчина сам когда-то подарил заказчику. Заказчика, стало быть, зовут Гурам. А на плите — другое имя. Значит, в гранит идет тот, кто дарил, а заказывает тот, кому дарили.

Тариэл долго сидел. Потом надел пальто и пошел — не в полицию, куда бы его, старого гравера, слушать с такой сказкой. Он пошел по номеру на обороте. Нашел дом. Поднялся. И веселому мужчине с фотографии, живому, теплому, открывшему дверь, сказал прямо, без обиняков:

— Тебя заказали. В прямом и в моем ремесле. Человек по имени Гурам принес мне твой камень с датой смерти через пять дней. Живой камень, понимаешь? Ищи, кому ты должен, кому мешаешь, — и не жди, беги в милицию сегодня.

Мужчина побелел. Гурам был его компаньон. Была тяжба, были деньги, был договор, по которому в случае смерти одного доля целиком отходила другому. Мужчина все понял мгновенно — понял лучше Тариэла.

В милицию пошли вдвоем. Гурама взяли на третий день — с человеком, которому уже заплачено, и с ядом, который уже куплен. Заказ, как выяснилось, был двойной. И тот и другой торопились к одной дате.

Плита осталась у Тариэла в мастерской. Серый гранит, портрет смеющегося человека, имя, год рождения — и пустое, гладкое место там, где должна была стоять вторая цифра.

Тариэл ее так и не вырезал.

Он вообще потом эту плиту не тронул. Поставил в угол, лицом к стене. Не любил на нее смотреть. Единственный за тридцать лет камень, который он не докончил, — и единственный, которым гордился.

Ведь мертвые приходят к нему раньше живых. Но иногда, если успеть, — можно и не пустить.

Переезд у сто первого километра стоял на отшибе. Ближайшая деревня — Костерево — в трех верстах, а вокруг лес да болотце, куда летом ходили за клюквой, а зимой не ходил никто.

Галина Петровна дежурила тут двадцать восемь лет. Сначала с напарницей, потом одна — переезд перевели на малодеятельные, поезда стали редкими, а людей на будке сократили. Осталась она да чайник да расписание, приколотое канцелярской кнопкой к дощатой стене. Расписание она знала наизусть. Могла отбарабанить с закрытыми глазами: пассажирский в двадцать три сорок, товарняк в час десять, потом — тишина до утреннего в пять сорок.

Между товарняком и утренним — провал. Три с половиной часа пустоты. Самое глухое время смены.

В ту ночь — начало ноября, снег еще не лег, но пахло им — Галина Петровна пила чай и слушала радио. Батарейки садились, голос диктора плыл, растягивался. Она выключила. Стало слышно, как за окном капает с сосны.

Товарняк прошел в час десять, минута в минуту. Она опустила шлагбаум, пропустила, подняла, отметила в журнале. Все как всегда. Налила вторую кружку. Достала кроссворд.

В двадцать минут третьего зазвонил звонок оповещения.

Галина Петровна замерла с карандашом. Звонок означал одно: к переезду подходит состав, автоматика его засекла, надо опускать шлагбаум. Но в графике — пусто. До половины шестого — ничего. Она это знала так же твердо, как свое имя.

Звонок дребезжал. Красные лампы на переезде замигали.

Первая мысль — сбой автоматики. Такое бывало: замкнет от сырости, звонок орет впустую. Она глянула в окно на рельсы. Пусто. Ни огня, ни звука. Только звонок надрывается.

Протокол есть протокол. Даже если сбой — шлагбаум опускаешь, потом разбираешься. Галина Петровна вышла на холод, повернула рукоять. Полосатая балка поплыла вниз, перегородила дорогу — пустую дорогу, по которой в такой час все равно никто не ездил.

И тут рельсы загудели.

Сначала тихо, потом сильнее — тот особый низкий гул, который идет по стали раньше самого поезда, будто земля откашливается. Она стояла на крыльце будки и смотрела в темноту, туда, откуда должен был показаться прожектор.

Прожектора не было.

А гул нарастал. И вот из-за поворота, из черноты, повалило — состав. Длинный. Пассажирский, вагон за вагоном, она различала прямоугольники окон. Но окна были темные. Все до одного. Ни огонька в тамбурах, ни фонаря на локомотиве, ни искры. Черный поезд шел через переезд почти беззвучно — только гул рельсов да свист воздуха, — и в темных окнах Галина Петровна успевала разглядеть силуэты. Люди сидели. Много людей. Ровными рядами, неподвижно, лицом вперед.

Один силуэт у окна повернул голову.

Он смотрел на нее. Она не видела лица — темно, — но чувствовала спиной, всей кожей: смотрит. Не зло. Скорее так, как смотрят из окна отходящего поезда на того, кто остался на перроне.

Состав прошел. Последний вагон нырнул в лес, гул опал, растворился. Звонок смолк. Лампы погасли. Стало так тихо, что снова было слышно, как капает с сосны.

Галина Петровна вернулась в будку. Руки не слушались. Она села, посмотрела на журнал, где полагалось отметить каждый прошедший состав, — номер, время, направление. Занесла карандаш.

И не смогла записать. Номера не было. Времени — было двадцать три минуты третьего.

Наутро, конечно, все объяснилось. Почти.

Она позвонила диспетчеру, доложила о самопроизвольном срабатывании автоматики. Приехали ремонтники, полдня копались в реле, нашли подгоревший контакт от влаги, поменяли. «Бывает, Петровна, не бери в голову. Ложное срабатывание. Звонит на пустое место». Она кивала. Ложное срабатывание — это она понимала. Отсыревший контакт замкнуло, звонок заорал, лампы зажглись. А она, старая дура, в темноте, спросонья, себе всякого напридумывала: темный поезд, силуэты. Ночь, усталость, глаза устали. Все сходилось.

Ложное срабатывание. Пустое место. Никакого поезда.

Оставалось одно.

Когда утром пришел первый — тот самый, в пять сорок, — Галина Петровна по привычке вышла осмотреть путь. И на рельсах, на обеих ниточках стали, там, где ночью прошел ее черный состав, лежал иней. Всюду вокруг — на шпалах, на щебенке, на траве — белым-бело, ноябрьский иней, первый. А на самих рельсах, на двух блестящих полосах, инея не было. Начисто. Будто по ним только что, совсем недавно, прокатили тяжелые холодные колеса — много колес, — и стерли, согнали белое.

От переезда до Костерева — три версты. Галина Петровна дошла их пешком, хотя автобус подходил через час. Ей нужно было идти. И слушать, как под ногами хрустит замерзшая земля — живой, дневной, понятный звук. Она с тех пор просит перевести ее на дневные. Начальство удивляется: двадцать восемь лет ночевала, а тут вдруг. Она не объясняет. Как объяснишь, что боишься не поезда, которого не было. А того силуэта в окне, что повернул голову. И того, что однажды ночью, дежуря снова, она может узнать в нем кого-то.

Мастерская помещалась в подземном переходе — между обувной будкой и лотком с семечками. Метр на два, не больше. Дыра, если честно. Но за двадцать три года Семен Игнатьевич притерпелся к этой дыре, как притираются к жене: молча и до конца.

Люди спускались к нему по мелочи. Поменять батарейку. Укоротить ремешок. Реже — вскрыть заднюю крышку и покопаться в кишках дешевого механизма, где все держится на честном слове и капле масла.

А в углу, на верхней полке, пылились невыкупленные.

Такое бывает у всех часовщиков. Принесут вещь, оставят квитанцию, скажут «зайду в четверг» — и растворятся. Кто забыл, кто переехал, кто умер. Часы стоят год, три, десять. Игнатьич их не выбрасывал. Рука не поднималась выбросить чужое время.

Среди этих сирот были одни — настенные, в темном ореховом корпусе, с римскими цифрами и маятником в форме солнца. Марка стерлась. Принес их старик — этого Игнатьич помнил смутно: пальто с вытертым воротником, очки на веревочке, руки в пятнах. Оставил квитанцию номер сто семь. И не пришел.

Часы не шли. Это Игнатьич проверил в первый же день: открыл корпус, а там — ржавчина сплошным комком, ось прикипела, пружина лопнула бог знает когда. Мертвый механизм. Такой не оживить, только выбросить и поставить новый, кварцевый, за триста рублей. Но старик просил починить эти, родные. Игнатьич отложил до его прихода.

Старик не пришел.

А часы стали показывать время.

Заметил он это не сразу. Как-то утром спустился, отпер решетку, включил лампу — и машинально глянул на полку. Ореховые показывали без двадцати девять. И его наручные — тоже без двадцати девять. Ну, совпадение. Кто-то из клиентов подкрутил стрелки от скуки, пока он отвернулся, а совпало случайно.

Он подошел, снял их с полки. Заглянул за корпус.

Маятник висел неподвижно. Солнце-груз замерло. Внутри — та же ржавая каша, ось не двигалась, ни одна шестеренка не поворачивалась. Мертвые. А стрелки — на без двадцати девять. И, пока он держал часы в руках, минутная дернулась. Один раз. Тихо. Как будто кто-то щелкнул пальцем изнутри.

Поставил обратно. Руки, между прочим, вспотели.

Дальше — хуже. То есть не хуже, а... непонятнее. Каждое утро ореховые показывали точное время. Секунда в секунду с его наручными, с курантами по радио, с табло на вокзале, куда он однажды нарочно сходил сверить. Они не спешили и не отставали. Мертвый механизм отбивал живое время.

Игнатьич — человек рациональный. Он перебрал все. Может, где-то спрятан кварцевый моторчик — вскрыл заново, простучал корпус, просветил фонариком каждую щель. Ничего. Может, магнитное поле от проводки в стене крутит стрелки — принес из дома компас, поводил. Стрелка компаса лежала спокойно. Может, он сам, не помня себя, подводит их по утрам — стал вести тетрадь, записывать, во сколько зашел и что увидел. Тетрадь только все подтвердила: он ничего не трогал, а часы шли.

Показал ученику, Витьке. Тот пожал плечами: «Батя, ну идут и идут, тебе жалко?» Витька их даже не открыл. Молодежь.

К зиме Игнатьич почти привык. Здоровался с ними по утрам — не вслух, конечно, а так, кивком. Странное дело: с ними было спокойнее. Будто кто-то сидит рядом на полке и тоже считает минуты этой подземной жизни, где ни солнца, ни времен года, только шаги над головой да сквозняк из-за угла.

В феврале спустилась женщина. Немолодая, в сером пуховике, с папкой бумаг. Долго топталась, потом протянула пожелтевший клочок.

— Здравствуйте. Я тут разбирала вещи после отца... нашла квитанцию. Часы. Он вам оставлял, давно еще. Можно забрать?

Квитанция номер сто семь.

Игнатьич снял ореховые с полки, обтер рукавом.

— Идут, — сказал он зачем-то. — Точно идут. Хоть и... не должны.

Женщина посмотрела на циферблат и вдруг села на его табурет, прямо в пуховике.

— Он умер в это время, — сказала она тихо. — Папа. Ровно в это время. Мне из больницы позвонили — я на часы глянула, запомнила. Без двадцати девять.

Игнатьич не сразу понял. Глянул на ореховые.

Без двадцати девять.

Потом на свои наручные.

На своих было двенадцать сорок.

Женщина завернула часы в шарф, поблагодарила, ушла вверх по ступенькам — в пятно дневного света. Игнатьич остался.

Он, разумеется, все объяснил себе. Старые часы могли встать в момент, который ей запомнился, — так бывает, случайное совпадение, красивое и печальное. Женщина, взволнованная, могла ошибиться, глядя на циферблат. А то, что раньше они показывали точное время... ну, ремонтники подводили, дети баловались, он сам недоглядел. Все складывалось. Почти.

Оставалось одно.

Весь тот февраль, до самого ее прихода, ореховые шли верно. Он проверял. Он вел тетрадь. И только в то утро — единственное за много месяцев — они остановились. На без двадцати девять. За четыре часа до того, как она спустилась сказать, в котором часу умер ее отец.

Игнатьич выбросил тетрадь. А полку в углу с тех пор старается не разглядывать. Особенно по утрам, когда отпирает решетку и в мастерской еще темно, и что-то на дальней полке тихо, коротко щелкает. Один раз. Как палец изнутри.

Пазл я купила на барахолке за полтинник. «Городской пейзаж», полторы тысячи деталей, коробка выцветшая, один угол помят. Продавец — старичок в вязаной шапке, из тех, что раскладывают на газетке всякий хлам, — сказал: берите, дочка, вечера длинные.

Вечера и правда были длинные.

Январь. Темнеет в четыре, за окном сугробы по грудь, соседи разъехались кто куда, а из развлечений у меня — чайник, кот Тихон да вот этот пазл. Развод, знаете, штука такая: сначала кажется, что рухнул потолок, а потом просто учишься занимать руки. Чтобы голова молчала.

Я расчистила кухонный стол. Высыпала детали — их шорох, картонный, сухой, оказался неожиданно приятным. И начала с краев, как учила когда-то мама. Сперва рамка, потом небо, потом уже нутро.

Небо на картинке было сумеречное, сиреневое, с одной ранней звездой. Дома — обычные, панельные, девятиэтажки в ряд, двор, детская площадка, качели, пара припаркованных машин под снегом. Ничего особенного. Типовой спальный район, каких по стране тысячи. Я даже усмехнулась: надо же, купила картинку с видом ровно того, от чего вечером задергиваю шторы.

Три недели.

Каждый вечер по кусочку. Тихон устраивался рядом и следил, как я перебираю детальки, иногда лапой цапал одну и прятал — потом находила под холодильником. Дом на картинке рос: девять этажей, балконы, кое-где остекленные, кое-где нет. Обычный дом.

Слишком обычный.

Когда я собрала левый край — тот, где дом стоял ближе всего, — что-то в груди дернулось, как рыба на крючке. Балкон на пятом этаже был застеклен криво, одна рама выпирала, будто ее вставлял пьяный. Я знала этот балкон. Я его каждый день видела. Он был напротив, через двор, — я на него смотрела двадцать лет, из своего окна.

Я встала. Подошла к настоящему окну. Отодвинула штору.

Вот двор. Вот качели — те же, с облупившейся синей краской. Вот машины под снегом, «Жигули» соседа и чей-то новый серый кроссовер. Вот дом напротив. Вот кривой балкон на пятом.

Все как на картинке. Все до мелочи.

Я говорила себе разумные вещи. Панельки строили по типовым проектам — тысячи одинаковых дворов, одинаковых качелей. Балкон застеклил кто угодно и где угодно, криво стеклят повсюду. Фотограф снимал похожий двор в похожем городе, а мозг мой, оголодавший за январь, дорисовывает совпадения. Так работает мозг. Он ищет узоры даже в обоях.

Разумно. Я почти успокоилась.

Потом я посчитала.

На картинке двор снят сверху и чуть сбоку — под таким углом, под каким его видно только из одного места. Из окна. Примерно с пятого этажа противоположного дома. Из моего окна. С той самой точки, где я сейчас стояла с чашкой остывшего чая в руке.

Кто-то сфотографировал мой двор. Из моей квартиры.

Я вернулась к столу. Руки, надо сказать, слушались плохо. Оставалось деталей двадцать — все из одного места, из того самого дома напротив. Я стала собирать быстро, злобно даже, будто хотела поймать эту картинку с поличным.

Сложились окна. Темные, одно за другим, спящий дом. И только одно окно на картинке горело. Теплым, желтым, единственное на весь фасад. Пятый этаж, вторая квартира слева.

Я снова подошла к настоящему окну. В том доме, на пятом этаже, вторая слева — квартира Зинаиды Павловны. Она умерла позапрошлой зимой, тихо, во сне, ее нашли только через неделю по запаху. Квартиру опечатали, наследники так и не объявились. Окно там не горело ни разу за два года. Темный провал, я к нему привыкла.

Сейчас оно было темным. Разумеется. Мертвая квартира, мертвое окно.

А на картинке — горело.

В желтом окошке пазла угадывался силуэт. Маленький, у самого стекла. Сидит и смотрит — во двор, в мою сторону. Я поднесла лампу вплотную, до рези в глазах вглядывалась в эти несчастные три квадратных сантиметра картона: женщина. Пожилая. Смотрит из окна на дом напротив.

На мой дом. На мое окно.

Последней детали не хватало.

Одной-единственной — той, что закрывала лицо силуэта в горящем окне. Я перерыла все: коробку, стол, пол, вытрясла кота — вдруг он и ее уволок под холодильник. Отодвинула холодильник. Ползала на коленях с фонариком по всей кухне.

Детали не было.

Пазл так и висит теперь у меня на стене, в рамке. Полторы тысячи кусочков сложились в мой двор, снятый из моего окна, с горящим окном покойницы напротив. И в этом окне — дыра. Пустое место в форме лица, картонная чернота, куда я невольно смотрю каждый вечер.

Шторы я с тех пор не задергиваю. Как-то спокойнее, когда видишь, что окно напротив темное.

Пока темное.

Бассейн пах хлоркой даже ночью. Особенно ночью.

Виктор пришел сюда сторожем в октябре — после того как на заводе «под сокращение» попали все, кому за пятьдесят пять. Работа непыльная. Обход в одиннадцать, обход в два, обход в пять. Между обходами — чай, кроссворд, старенький транзистор с одной ловящейся станцией. Красота, если честно.

«Волна» была построена в шестьдесят каком-то году, для заводских. Кафель местами отвалился, обнажив серую основу; вышку для прыжков заварили еще при Союзе — поговаривали, кто-то сорвался, но кто и когда, теперь уже никто толком не помнил, а спросить было не у кого. Вода в большой чаше на ночь не сливалась. Стояла зеленоватая, подсвеченная снизу двумя дежурными лампами, и от нее поднимался пар — тонкий, ленивый, будто чаша дышала.

Первую неделю все было тихо.

На второй он услышал плеск.

Шел третий час ночи, Виктор как раз двигался по галерее над чашей — там гулко, каждый шаг отдается под сводами, — и вдруг снизу, из воды: шлеп… шлеп… шлеп. Ровные, размеренные. Так плывут кролем, когда рука входит в воду и выгребает — тот самый звук, ни с чем не спутаешь. Он застыл. Перегнулся через перила.

Вода была пустая. Гладкая, черно-зеленая, только по поверхности расходились круги. Медленные. От середины пятой дорожки к бортику.

Круги. Без того, кто их сделал.

«Трубы», — сказал себе Виктор вслух, потому что от собственного голоса под сводами стало чуть легче. И правда — старое здание, отопление гоняет воду, где-то в стене клапан, вот и булькает. Он даже нашел этот клапан утром, показал сменщику. Сменщик кивнул: бывает.

Но круги-то шли поперек дорожек. От трубы так не пойдет.

Вторую деталь он заметил через несколько ночей. Возвращаясь с обхода, у самой чаши, на кафельном бортике — мокрые следы. Босые. Взрослая нога, может, подростковая, отпечаталась четко: пятка, свод, пять пальцев. Следы вели от воды. К скамейке у стены. И там обрывались.

Обратных не было.

Виктор постоял, посветил фонариком. Пощупал — вода, обычная вода, пахнет хлоркой. Мальчишки, решил он. Лазают через забор искупаться, а как я иду — прыг в воду и затаились под бортиком, в мертвой зоне, где мне не видно. Пацаны. Он даже обрадовался этому объяснению — так обрадовался, что весь следующий день проверял забор. Заварил дыру в сетке со стороны гаражей. Повесил еще один замок.

Следы появились и на следующую ночь. Такие же. От воды — к скамейке — и все.

На скамейке кто-то сидел. Мокрый. Точнее — на скамейке было мокрое пятно, темное, в форме человека, будто кто-то только что встал и ушел, а спросить куда — некого.

Вот тогда Виктор впервые за много лет закурил в помещении.

На стене в вестибюле висели фотографии. Старые, в рамках под пыльным стеклом: заводская команда по плаванию, разряды, грамоты, гордость шестидесятых-семидесятых. Он проходил мимо них сто раз и ни разу не смотрел. А тут — присмотрелся.

Мальчишки в узких плавках, худые, стриженые, стоят в ряд у той самой чаши. Внизу подпись выцветшими чернилами: «Секция плавания, 1974 г.». Тренер в центре. И мальчик крайний слева — улыбается, щербатый, счастливый. Через все фото, поперек, кто-то давным-давно провел карандашом линию, отделив его от остальных. Просто черточка. Будто вычеркнули.

Виктор смотрел на снимок долго. Минут пять. Или десять — кто там считал. Лицо мальчишки казалось знакомым, но так казалось про любое старое лицо на любой старой карточке, и он себя одернул.

Утром спросил у уборщицы, тетки Гали, которая работала тут еще «при том директоре».

— А, — сказала тетка Галя и как-то сразу потухла. — Это ж семьдесят четвертый. Тогда мальчонка утоп. Витька Соловьев. На тренировке, при всех. Судорога, что ли. Пятая дорожка ему всегда доставалась, крайняя. Он и любил ее — говорил, у стенки плыть спокойнее.

Виктора зовут Виктор. Соловьев — девичья фамилия его матери. Он родился в семьдесят четвертом, в ноябре. Совпадение, конечно. Витьками полстраны, Соловьевых — вагон. Он это себе повторил раз десять по дороге домой и почти поверил.

Почти.

Последнюю ночь он запомнил до мелочей. Пять утра, последний обход. Он спустился к самой воде — раньше не решался, а тут пошел, будто кто вел. Пар над чашей. Тишина. И над пятой дорожкой — вода. Он опустил руку.

Вся чаша ледяная, зимняя, аж пальцы сводит.

А на пятой дорожке, у бортика, где всегда мокрые следы, вода была теплая. Живая. Как парное молоко. Как будто минуту назад тут кто-то грелся, а потом устал ждать и ушел в глубину.

Виктор уволился на той же неделе. Сказал — по здоровью, ноги.

Про следы он никому не говорил, и про воду не говорил. Только одно не давало покоя, одно засело под ребрами и осталось там навсегда: мокрые следы на бортике всегда вели от воды к скамейке. Всегда только в одну сторону.

Значит, обратно кто-то так и не вышел.

Дом в Заречье — это восемь километров грунтовки от райцентра, если под Рязанью повернуть не туда, где все поворачивают. Достался он мне от тети Зои. Родни у нее, кроме меня, не осталось, а у меня, кроме этого дома, не осталось ничего, что связывало бы с детством. Так и сошлись.

Сорок лет она отработала в сельской школе. Биология, ботаника, немного географии по совместительству. Женщина сухая, точная, из тех, кто гладит наволочки и никогда не опаздывает. Всю жизнь что-то сушила, прессовала под стопкой кирпичей на веранде, подписывала ровным учительским почерком с наклоном вправо.

Умерла в апреле. В самую черемуху, как говорят у нас в деревне. Я на похороны не успела — работа, билеты, вечная взрослая суета, из-за которой потом стыдно всю оставшуюся жизнь.

Приехала только в сентябре.

Дом стоял, как она оставила. Занавески, часы-ходики (стоят, конечно), запах сухих трав и валерьянки. Я открыла окна, протопила печь и два дня разбирала вещи, откладывая в сторону то, что жалко выбросить, — а жалко было все.

Гербарии нашла на веранде.

Шкаф был забит папками. Настоящими, старыми: серый картон, тесемки, между листами — прокладки из пожелтевших газет шестидесятых-семидесятых годов. Внутри — цветы. Засушенные, плоские, бурые, ломкие настолько, что рассыпались от дыхания. Под каждым — полоска бумаги. Место сбора, дата, латинское название. «Луг за фермой, 6.07.1971». «Опушка Гнилого бора, 22.05.1983». Ее почерк, тот самый, с наклоном.

Я листала долго. Стемнело. За окном заладил мелкий дождь, из тех, что осенью в деревне идут по трое суток без передышки. Печка потрескивала. Хорошо было, спокойно — впервые за много месяцев спокойно, — будто тетя Зоя сидела рядом и молча одобряла, что я наконец приехала.

Последнюю папку я едва не пропустила. Она завалилась за шкаф, тесемки истрепались. Тоньше остальных — всего несколько листов.

На первом — незабудка. Обычная, засохшая, семьдесят какого-то года.

На втором — ландыш.

А на третьем лежал цветок, который был живой.

Я не сразу поняла, что меня царапнуло. Просто среди бурого, ломкого, мертвого — вдруг зеленое. Стебель гибкий. Лепестки мягкие, влажные, не прижатые временем, а будто вложенные вчера. Черемуха. Кисточка черемухи, свежая, с тем самым запахом — горьковатым, ватным, от которого болит голова, — запахом, который у нас вокруг стоит только в конце апреля. Три дня, не больше, а потом облетает.

Я трогала лепестки. Они гнулись и не ломались. Живые.

Сейчас была середина сентября. Черемуха отцвела пять месяцев назад.

Под веточкой — полоска бумаги. Ее почерк, ни с чьим не спутаешь, тот же наклон вправо, та же привычка ставить точку жирно, с нажимом.

«Двор, у крыльца. 18 сентября».

Восемнадцатое сентября. Через три дня.

Я помню, как встала. Как сидела потом на табурете, обхватив кружку с давно остывшим чаем. Чай был дрянной, впрочем, он и горячим был дрянной, тетин, из жестяной банки. Голова работала быстро и трезво, я вам честно скажу.

Версия нашлась сразу, и хорошая. Тетя Зоя болела последний год, путалась, могла собрать букет еще в апреле, перед смертью, заложить в папку и подписать что попало — руки уже дрожали, могла ошибиться в дате на полгода. А черемуха между плотных листов, в сухом тепле, под прессом — вдруг сохранилась? Не высохла, а как бы законсервировалась, без воздуха? Я не ботаник. Может, так бывает. Наверное, так бывает.

Мне очень хотелось, чтобы так бывало.

Я закрыла папку, спать легла в горнице, и, если честно, уснула на удивление быстро — усталость взяла свое.

Утром пошла за водой. И у крыльца, там, где полоска рассохшихся досок отходит от завалинки, я увидела мокрую землю. Свежекопаную. Кто-то накануне ночью выдрал из палисадника куст — с корнем, с комом, аккуратно, как учат детей на уроке: не рвать, а осторожно поддеть лопаткой снизу.

Куст черемухи. Единственный во дворе. Тети-Зоин, она его посадила, когда я родилась.

Я уехала в тот же день, папку забрала с собой — не смогла оставить, самой не объяснить почему. Веточка до сих пор лежит между листами. Пять лет прошло.

Версию свою я не отменяю. Больная старуха, спутанные даты, консервация без воздуха — все складно, все по науке, я готова это повторять хоть кому.

Мешает только одно.

Черемуха в папке до сих пор пахнет. Слабо, но пахнет — тем самым горьким, весенним, вокзальным духом. Пять лет. Так не бывает.

И еще: я так и не поняла, кто выкопал куст во дворе той ночью. Дом стоял на восьми километрах от людей. Дверь я запирала. А наутро на мокрой земле у крыльца были отпечатки — босых ног, маленьких, узких. Как у пожилой женщины.

Как у тети Зои.

Списание — работа тихая и немного стыдная. Сидишь среди книг, которые никто не открывал лет двадцать, и решаешь, каким жить дальше, а каким — в макулатуру. Я делала это второй месяц.

Костромская районная библиотека на улице Симановского доживала последние дни в старом здании. Нас переводили в новое — светлое, с кофейным автоматом и стеллажами на колесиках, — а старый фонд полагалось «оптимизировать». Слово-то какое. Будто книги можно оптимизировать, как склад гвоздей.

Я, в общем, не жаловалась. Работа как работа.

Вечерами оставалась одна. Так было проще: днем заходили последние читательницы, в основном старушки, брали Донцову и жаловались на давление, а после шести здание пустело, и я сидела в читальном зале под единственной лампой, разбирала стопки. Отопление уже отключили — октябрь, а котельная якобы «на профилактике». Пахло пылью, клеем и той особой сыростью, которую издают старые переплеты, когда им холодно.

Книгу я вытащила из нижнего ряда, у самого пола. Шишков, «Угрюм-река», второй том, издание пятьдесят восьмого года. Корешок висел на нитках. Я хотела кинуть ее в короб к списанным — и тут заметила, что из кармашка на задней обложке торчит уголок.

Формуляр.

Кто-нибудь еще помнит эти картонки? Раньше в каждую книгу вклеивали бумажный кармашек, а в него вставляли карточку. Библиотекарь штемпелевал дату возврата, читатель расписывался. Простая, честная система. Видно, кто держал книгу в руках до тебя.

Я вытянула карточку. Пожелтела, углы обтрепаны, но записи читались. Первая — сентябрь пятьдесят девятого. Дальше редкие штемпели, лет по два-три перерыва: люди тогда читали медленно, вдумчиво, не то что мы.

И вот что зацепило.

Одна и та же фамилия. Через всю карточку, сверху донизу, с разбросом в годы, но упрямо повторяясь: «Соколова М.». Пятьдесят девятый. Семьдесят второй. Восемьдесят четвертый. Девяносто седьмой. Почерк менялся — сначала круглый, ученический, потом все жестче, суше, будто рука уставала жить, — но фамилия та же. И всегда одно и то же число возврата: четырнадцатое октября.

Соколова М.

Меня, между прочим, зовут Марина Соколова.

Я засмеялась вслух — в пустом зале смех вышел каким-то плоским, будто его тут же промокнули салфеткой. Совпадение, конечно. Соколовых в Костроме — как деревьев в бору. Наверняка была такая же Марина, а может, Мария, Маргарита. Ходила сюда полвека. Любила Шишкова. Умерла давно. Обычная история одинокого человека и одной любимой книги.

Рациональное объяснение мне понравилось. Я даже успокоилась.

Чтобы уж совсем закрыть вопрос, я спустилась в подсобку, где до сих пор пылился картотечный шкаф с читательскими карточками — их так и не перевели в компьютер, руки не дошли. Ящик на «С» открылся с визгом. И правда: «Соколова Мария Григорьевна, 1938 г. р., записана в июне 1959-го». Адрес — улица Терешковой. Штампик в углу: «выбыла». Так у нас писали про умерших.

Вот и все. Пожилая тезка. Красивая, грустная случайность, о которой можно рассказать за чаем.

Я вернулась в зал, чтобы положить формуляр обратно и отправить том в короб.

И остановилась.

Карточка лежала на столе, там, где я ее бросила. Но записей на ней стало больше. Внизу, под девяносто седьмым годом, где раньше было пусто, теперь стояла новая строка. Свежий фиолетовый штемпель: срок возврата — пятнадцатое октября. То есть завтра.

И подпись. «Соколова М.».

Моим почерком.

Я узнаю свою подпись, уж извините. Этот дурацкий хвостик у «М», который я вывожу с восьмого класса, потому что однажды подсмотрела у подружки и присвоила. Так расписываюсь только я. Больше никто в мире так не расписывается.

В здании, кроме меня, не было ни души. Дверь я заперла в шесть. Ключи — единственный комплект — висели у меня на поясе.

Я трогала эту строчку пальцем — и палец испачкался. Чернила были еще сырые. Смазались.

Потом я, кажется, довольно долго сидела. Минут пять. Или двадцать. Не считала.

Книгу я не списала. Забрала домой — не смогла бросить ее в короб, рука не поднялась, самой смешно. Стоит теперь у меня на полке, второй том без первого. Формуляр внутри.

Последнюю запись я иногда рассматриваю. Штемпель выцвел, стал бледно-сиреневым, как ему и положено за столько лет. Все логично. Была старушка-тезка, был архив, было усталое воображение в холодном зале — я готова подписаться под каждым словом этого объяснения.

Мешает одна деталь.

Чернила на моей подписи так и не высохли до конца. Проверяю раз в месяц. Провожу пальцем — смазывается. Всегда чуть-чуть смазывается. Будто расписались только что.

Будто я вот-вот приду и заберу эту книгу снова.

Участок за забором пустовал седьмой год.

Семен Игнатьевич — так звали прежнего хозяина — помер в две тысячи семнадцатом, зимой, в городе. Хоронили без Нины Андреевны, она узнала уже весной, когда приехала открывать дачу и увидела заколоченные окна соседского домика. Наследники объявились раз, побродили, поспорили о чем-то громко и уехали. Больше не появлялись. Участок зарос.

Малина одичала первой. За два лета вымахала выше человеческого роста, сцепилась с крапивой и снытью в одну зеленую, непролазную стену. Яблони никто не обрезал, и они пошли волчками, дали мелкое кислое яблоко, которое так и осыпалось в траву — гнить. Дорожки затянуло. Колодец затянуло ряской. Все, что человек отвоевывает у земли годами, земля забрала обратно за три сезона. Быстро. Как будто ждала.

Дачный поселок стоял под Кимрами, на левом берегу, в излучине, где Волга разливается широко и по вечерам от воды поднимается туман. Соседей у Нины Андреевны было — раз, два и обчелся. С одной стороны — пустой участок Семена. С другой — Гуторовы, но те приезжали редко, дачу держали для порядка.

Первый раз она увидела его в июне.

Солнце садилось за дальний лес, длинное, красное, и штакетник между участками отбрасывал полосатую тень на ее грядки. Нина Андреевна пропалывала морковь — стоя на коленях, на старой резиновой подстилке, спина уже не та, чтоб внаклонку. Разогнулась перевести дух. И сквозь щели в заборе, за одичавшей малиной, увидела: кто-то копает.

Согнутая спина. Серая кепка — козырьком назад, по-стариковски. Движения неторопливые, скупые: воткнул лопату, поддел, перевернул пласт. Воткнул, поддел, перевернул.

— Здрасьте! — окликнула она, обрадовавшись живой душе. — Наследники, что ль, объявились?

Человек не ответил. Копал.

— Э-эй! — Она подошла к забору, встала на цыпочки. Малина мешала, сквозь нее видно было плохо — только эту спину да кепку. — Продавать будете или как?

Ничего. Только тюк лопаты о землю: воткнул, поддел, перевернул. Спокойно, размеренно, будто в мире не было ничего, кроме этой грядки и этого вечера.

Нина Андреевна обиделась. Глухой, что ли. Или из этих, из городских, кто на старуху и глянуть брезгует. Плюнула, вернулась к своей моркови. А когда через десять минут снова посмотрела — за забором никого. Пусто. Малина, крапива, красное солнце в ветках.

Ну мало ли, решила она. Ушел в дом.

Только дома-то у соседа не было — то есть был, заколоченный, с крест-накрест прибитыми досками на двери. Она это знала. Просто не подумала в тот момент.

Наутро она пошла посмотреть.

К соседскому участку вела тропинка вдоль общего забора, вся в лопухах. Калитка Семена была на проволоке — как замотали наследники, так и висела, ржавая, тронешь — рассыплется. Нина Андреевна заглянула поверх.

Грядки были вскопаны.

Не все — полоса, метра три, у старой яблони. Черная, влажная, свежая земля, ровные пласты, ни травинки. Как будто и правда кто-то весь вечер работал. От земли тянуло сыростью и еще чем-то — горьким, знакомым. Она не сразу поняла. Потом вспомнила: махорка. Дешевый табак-самосад, который Семен Игнатьевич смолил всю жизнь, свернув из газеты козью ножку, и от которого его дом, его руки, весь его участок пропахли навек.

Наследники не курили. Она помнила — приезжали такие чистенькие, в белых кроссовках, воняли одеколоном.

Ладно, сказала себе Нина Андреевна. Ходит кто-то. Бомж, может, поселился, огородик завел — бывает, живут же люди по брошенным дачам. Курит махорку, чего такого. Дело житейское.

Она почти успокоилась.

Все лето она видела его — всегда на закате, всегда со спины, всегда согнутого над той самой полосой у яблони. Привыкла даже. Здоровалась уже без надежды на ответ, просто из вежливости, и шла по своим делам. Копает и копает. Соседей не выбирают.

К августу полоса вскопанной земли выросла. Теперь она тянулась от яблони до самого колодца — длинная, черная, ровная. Странной формы полоса, если приглядеться. Узкая. И длиной — метра два. И еще одна рядом. И еще.

Нина Андреевна старалась не приглядываться.

В сентябре приехал участковый — по другому делу, кто-то в поселке обчистил дачу. Молодой, скучающий. Она, сама не зная зачем, спросила его про соседа: мол, живет кто на участке Семена, копается, здороваться не хочет.

Участковый полистал планшет.

— На участке никто не зарегистрирован. Наследство в спорах, дом опечатан. — Он посмотрел на нее внимательно. — А вы точно кого-то видели? Там семь лет все бурьяном заросло, я мимо ездил. К нему и не подойти — крапива в рост.

Они пошли смотреть вместе. Отогнули проволоку, протиснулись. Участковый шел впереди, приминая крапиву сапогами, чертыхаясь.

Вскопанной земли не было.

Вообще. Ни полосы, ни грядок, ни черных пластов. Все заросло — плотно, глухо, седьмой год как заросло, и было видно, что сюда годами не ступала нога человека. Малина, сныть, лопух в человеческий рост. Участковый обошел все, потыкал носком сапога, пожал плечами.

— Показалось вам, бабушка. Одна тут живете, вечерами скучно, вот и мерещится. Бывает.

Она кивнула. И правда — одна, и правда скучно, и правда мерещится старому человеку невесть что. Тени от малины на закате, ветки качаются — вот тебе и спина, вот и кепка. Все сходилось. Все до последнего укладывалось в его скучающее «показалось».

Кроме одного.

Когда участковый уже разворачивался уходить, Нина Андреевна наклонилась — подобрать оброненный им блокнот. И у самой земли, в тени лопухов, там, где стояла бы согнутая спина, если б она там стояла, лежала лопата. Старая, черенок обмотан синей изолентой. Она узнала ее. Семен Игнатьевич всегда мотал черенки синей изолентой — говорил, руки не скользят.

Лезвие блестело. Чистое, отмытое от земли, влажное. Будто им только что копали.

Нина Андреевна ничего не сказала участковому. Отдала блокнот, проводила до калитки, помахала машине.

Дачу она в тот год закрыла рано — в конце сентября, хотя обычно сидела до заморозков. С тех пор приезжает только днем. К вечеру уезжает в город, всегда, в любую погоду. И через забор больше не смотрит.

А кот соседский — рыжий, Семена кот, тот самый, что при живом хозяине грелся на его крыльце, — так и живет на пустом участке. Тощий, дикий, ничей. Каждый вечер, говорят соседи, сидит на старом колодезном срубе и глядит на грядки. Будто ждет, когда хозяин разогнет спину.

Игорь считал ступеньки с детства. Не суеверие, не игра — просто так работала голова, сколько он себя помнил. Тридцать шесть от подъездной двери до своей площадки на шестом. Он знал этот подъезд, как знают собственные зубы языком: не глядя, наизусть, до последней выщербины на бетоне у мусоропровода.

Дом стоял на окраине Электростали, панелька семьдесят девятого года, из тех, что строили быстро и надолго. Лифт работал через раз. Игорь и не пользовался им — ходил пешком, привычка со смены на заводе, где лифтов отродясь не водилось. Шесть этажей. Тридцать шесть ступенек. Все.

В ту ночь он возвращался в начале четвертого. Смена вымотала — станок капризничал, мастер орал, в спине засела тупая, ноющая боль, которая с годами становилась чем-то вроде старого знакомого. Он вошел в подъезд, привычно нащупал выключатель — тот, конечно, не сработал, лампочку опять сп... кто-то опять снял. Ну и ладно. Он и в темноте дойдет.

Раз, два, три.

Пальцы скользили по холодным перилам. Краска местами облезла, и под ней прощупывался ржавый металл — как струп, если содрать. Он поднимался медленно, считая не вслух, а где-то внутри, там, где эти числа жили сами по себе.

Двенадцать. Площадка второго. Запах — чей-то ужин, кажется, жареная картошка, хотя кто жарит картошку ночью.

Двадцать четыре. Четвертый. Дверь Семеновых, обитая бордовым дерматином с медными гвоздиками. Он различал ее на ощупь и в темноте — по этим гвоздикам.

Тридцать шесть.

Он остановился. Рука сама потянулась влево, к своей двери. И не нашла ее.

Стена. Гладкая, холодная, крашеная стена там, где двадцать лет была его дверь с номером двадцать три.

Игорь замер. Ну хорошо, сказал он себе, ну обсчитался. Устал, темно, бывает. Он сделал еще шаг вверх. Тридцать семь. Тридцать восемь. Тридцать девять.

Площадка.

Под рукой — дверь. Только не его. Дерматин, но черный. Номер — он нащупал цифры, три штуки, а не две. И глазок на другой высоте, будто сюда въехал кто-то ростом за два метра.

В груди что-то дернулось, как рыба на крючке.

Он стоял и не двигался. Стоял и слушал эту гулкую, ватную тишину, которая заполняла лестничную клетку, просачивалась в уши, обволакивала так плотно, что собственное дыхание казалось чужим. Где-то далеко, внизу, капал кран. И больше — ничего.

Спички. У него были спички, в кармане куртки, для газовой плиты. Игорь достал коробок, чиркнул. Огонек вспыхнул, дрожащий, желтый, и выхватил из темноты — да, черную дверь. Номер: 62. Такого номера в его доме не было. Не могло быть. Всего-то двадцать четыре квартиры.

Он поднес спичку ближе к косяку. И увидел коврик. Обыкновенный, из тех, что продают в хозяйственном, — с надписью, полустертой подошвами. «ДОБРО ПОЖ...» дальше не читалось. А на коврике — детский ботиночек. Один. Синий, с оторванной липучкой, стоптанный. Стоял носком к двери, будто ребенок только что разулся и шагнул внутрь.

Спичка обожгла пальцы. Игорь выронил ее, выругался, и в наступившей темноте вдруг понял, что не помнит, сколько прошел. Пять пролетов? Шесть? Семь? Кто, черт возьми, считал.

Он развернулся и пошел вниз. Быстро, потом бегом, перепрыгивая, не считая уже ничего, только вниз, вниз, к подъездной двери, к фонарю за ней, к живому оранжевому свету.

Выскочил на улицу. Отдышался. Ночь была сырая, февральская, снег превратился в грязную кашу, и от этой обыденности — от лужи, от помятой машины соседа, от кота, сидящего на крыше сарая и глядящего на Игоря немигающими глазами, — стало легче.

Он отсчитал этажи по окнам. Шесть. Его окно, третье слева на шестом, темнело как ему и положено. Дом был как дом. Девятиэтажек в округе не было ни одной — только пятиэтажки да его, шестиэтажный, странный проект, единственный в квартале.

Шесть этажей. Тридцать шесть ступенек. Игорь знал это лучше, чем собственное имя.

Он вошел снова. Медленно. Держась за перила. Считая вслух, чтоб не сбиться.

Тридцать шесть. Площадка. Его дверь — бежевый дерматин, номер двадцать три, глазок на нужной высоте. Ключ вошел легко. Дома пахло вчерашним борщом и валерьянкой — жена пила ее от давления.

Все было на месте.

Потом он много раз объяснял себе это. Устал после смены — раз. Темнота — два. Обсчитался, поднялся выше, попал на площадку соседнего подъезда — их же строили сквозными, эти дома, с общей крышей, случалось людям и путать. Все сходилось. Все укладывалось. Он даже успокоился, почти.

Кроме одного.

В подъезде не было выхода на соседнюю секцию. Дом был односекционный. Он выяснил это назавтра, обойдя вокруг, задрав голову, пересчитав окна и подъезды раз десять. Один подъезд. Одна дверь. Шесть этажей.

А еще через неделю, вынося мусор, он услышал, как на площадке возится соседка снизу — тащила коробку с детскими вещами, отдавала кому-то.

— На выброс, — сказала она, поймав его взгляд. — Внук вырос, а жалко.

Сверху, из коробки, торчал синий ботиночек с оторванной липучкой. Один. Второй, сказала она, потеряли еще осенью. Где — так и не нашли.

Игорь кивнул и пошел вниз, считая ступеньки. Тридцать шесть. Ровно тридцать шесть. Он теперь всегда считал вслух.

Открытки я собираю лет двадцать. Хобби копеечное, необременительное: старые видовые карточки с блошки, «Привет из Сочи», «С 8 Марта, дорогая Валя», выцветшие штемпели шестидесятых. Мне нравится оборот. Не картинка — оборот. Три строчки чужой жизни, отправленной когда-то в никуда: «Погода стоит хорошая, купаемся, Зина кланяется». Люди умерли, Зина умерла, а привет вот он, лежит у меня в коробке из-под ботинок. Мне это кажется справедливым.

Живу один. Воронеж, старый центр, улица Комиссаржевской, дом с лепниной и вечно текущей крышей. Жена ушла в двенадцатом, детей не нажили, работаю корректором в типографии — вычитываю чужие ошибки, привык замечать лишнюю запятую за версту. Это важно для дальнейшего. У меня глаз на почерк и на буквы. Профессиональная деформация.

Первая открытка пришла в конце сентября.

Я спустился к ящику — обычно там реклама пиццы да квитанции. А тут — видовая карточка. Старая с виду: «Воронеж. Проспект Революции», из тех, семидесятых. Я такую даже, кажется, где-то видел. Перевернул.

На обороте — текст. Мой почерк. Ни на секунду не усомнился: мой, вот с этим заваленным влево «д», с петелькой на «в», которую я один так пишу. И написано:

«Сегодня вторник. Ел на обед гречку, она подгорела снизу. Кот приходил к форточке, серый, я его не звал. Вечером дождь. Ничего не жди».

Подпись — росчерк, мой росчерк. И все.

Я, честно, посмеялся. Решил — кто-то из типографии дурит. У нас есть шутники, макетчики молодые, могли и почерк срисовать — образцов моих полно, я все от руки правлю. Про гречку, правда, откуда бы им. Но мало ли, совпало. Гречку многие едят.

Только вот гречку я ел в тот самый день. Подгоревшую снизу. И серый кот приходил к форточке — я его гнал. И вечером пошел дождь.

Я тогда себе сказал: ну и что. День как день, гречка как гречка, кот как кот. В таком описании кто угодно себя узнает, это как гороскоп — «сегодня вас ждет важный разговор». Наука это давно объяснила, эффект Барнума называется, я читал.

Вторая открытка пришла через три дня. «Воронеж. Кольцовский сквер».

«Четверг. У тебя мерзнут ноги, надень другие носки. Соседка сверху опять уронила что-то тяжелое в 6:40. Ты не позвонил сестре, хотя собирался. Ничего не жди».

В 6:40 сверху грохнуло — я аж подскочил. Сестре не позвонил, собирался, забыл. Ноги мерзли. Носки я, разозлившись, специально не пошел менять — из принципа, будто мог что-то этим доказать. Просидел весь вечер в холодных носках, назло открытке. Идиот.

Дальше они пошли гуще. По одной в два-три дня, все с моим почерком, все со свежими штемпелями воронежского почтамта — я проверял под лупой, штемпель настоящий, число сегодняшнее. Все про мой день — не про будущее, заметьте, а ровно про то, что уже случилось или случалось прямо в тот час, когда я читал. Мелочи. Подгоревшая гречка. Мерзлые ноги. Кот. Лампочка перегорела в ванной. Ты опять не выбросил ту квитанцию. И в конце всегда: «Ничего не жди».

Вот тут я испугался по-настоящему. Не открыток — себя.

Потому что я подумал: а вдруг это я. Вдруг я их сам пишу — в каком-нибудь помрачении, ночью, — а потом отношу на почтамт и не помню. Такое бывает. У отца под конец так было: прятал деньги и обвинял всех, что украли, а сам прятал. Начало, знаете, подкрадывается. Мне пятьдесят четыре. Самое время.

Я проверился. Не у врача — сам себя проверил, по-корректорски. Стал сличать почерк на открытках со своими рабочими правками. И нашел разницу. Крохотную. На открытках мое «т» — с черточкой сверху, как в прописях. А я так «т» не пишу лет с пятнадцати, я его пишу как «m», строчной латинской, привычка. Везде, всю жизнь, в любой спешке — «m». А на открытках — школьное «т», с шапочкой.

Так писал я. В детстве. Пока не переучился.

Я сел на пол в прихожей и долго сидел. Логика подсказывала выход: если это писал я в помрачении, то регресс, старческое, почерк «откатился» к детскому — бывает, я потом вычитал, при некоторых состояниях моторная память возвращается к раннему навыку. Все сходится. Все объяснимо. Надо идти к неврологу, и точка.

Я решил идти. Честно решил. А вечером пришла последняя.

Ее я вынул из ящика в 21:14 — помню точно, глянул на телефон. «Воронеж. Улица Комиссаржевская» — мой дом, мой подъезд, лепнина, все. Перевернул.

«Вторник, 21:14. Ты стоишь у ящика в сером свете лампы, в холодных носках, и читаешь это. У тебя дрожит левая рука. Сейчас ты поднимешь голову и увидишь, что на площадке между этажами кто-то стоит. Не бойся. Это просто ты, каким был до того, как переучился. Я все это время писал тебе, чтобы ты вспомнил. Обратный адрес правильный. Мы живем здесь. Ничего не жди — просто иди наверх, тебя пора забрать домой».

Чернила были мокрые. Понимаете? Свежие, они смазались под большим пальцем — я до сих пор ношу это пятно на подушечке, не отмывается. Штемпель — сегодняшний, воронежский. А над числом, поверх, — время отправления. 21:14.

Та же минута, в которую я держал открытку в руках.

Я не поднял голову. Я зажмурился, как в детстве, и побежал к себе, и запер дверь на два оборота, и с тех пор к ящику не спускаюсь — жду письма́ у щели, ловлю рекламу пиццы прямо в дверях. Открыток больше не было. Ни одной. Уже полгода.

Врачу я так и не показался. А зачем. Все же объяснимо: одинокий стареющий человек, регресс почерка, самовнушение, мокрые чернила — да просто сырость, у меня крыша течет, конверты в ящике всегда влажные.

Все объяснимо.

Кроме одного. Штемпель. Я двадцать лет собираю открытки, я эти штемпеля читаю как ноты. На воронежском почтамте нет и не было отделения с индексом, который стоял на последней. Такого индекса вообще нет в природе — я проверил по справочнику, по всем справочникам. Шесть цифр, которые не значат никакого места.

Шесть цифр. Я их помню наизусть, но не скажу вам. Не хочу, чтобы вы проверяли.

Вдруг у вас получится дойти по этому адресу. А оттуда, я теперь точно знаю, писем не пишут — оттуда за тобой приходят.

Я считаю ступеньки. Не нарочно — само в голове щелкает.

Привычка то ли с армии, то ли раньше. Идешь и считаешь. От подъездной двери до моей квартиры — сорок шесть. Пятый этаж, хрущевка на Уралмаше, дом шестьдесят третьего года постройки; я в нем с восемьдесят девятого, когда завод дал матери комнату, а потом и всю квартиру. Сорок шесть ступеней. Десять пролетов, между этажами по девять, только на первом семь — там полуподвал сожрал две.

Сорок шесть. Как таблица умножения. Что тут считать-то.

В тот вечер я возвращался поздно. Смена кончилась в одиннадцать, автобус полз, снег валил стеной — конец февраля, самая его гнилая пора, когда в календаре уже почти весна, а по факту метет, как в декабре, и под ногами каша. Пришел к полуночи. Лампочка на третьем этаже перегорела, темень — хоть глаз коли. Ну да мне не привыкать, я эти ступеньки и слепым пройду.

Раз, два, три.

И вот на площадке между четвертым и пятым в голове звякнуло: сорок семь.

Я остановился. Постоял. Пересчитал вниз, до площадки четвертого — все сходится. Вверх — снова лишняя. Ну, думаю, устал ты, Палыч, до чертиков. Сунул ключ в скважину, вошел, забыл.

Назавтра было воскресенье. Днем, при свете, я нарочно спустился и поднялся, считая вслух, как дурак. Сорок шесть. Тьфу ты. Приснилось, привиделось, недосчитал спросонья. Дело закрыто.

Вот только оно не закрылось.

Сорок семь стало приходить по вечерам. Не каждый день — но всегда затемно, всегда когда лампочка не горит (а горела она теперь редко, я даже новую вкрутил — она через день опять чернела, спираль как перегоревшая нитка). Днем — сорок шесть, честных, скучных, бетонных. А в темноте между четвертым и пятым откуда-то бралась еще одна.

Я человек не пугливый. Я тридцать лет у прокатного стана отстоял, меня железом не удивишь. Поэтому я решил: разберусь по-инженерному.

Взял рулетку. Померил высоту пролета, высоту ступени, поделил. Сошлось идеально — под сорок шесть. Никакой лишней ступени в этот пролет физически не влезает; если ее вставить, потолок над головой съедет, а он не съезжает. Понимаете? Ее там нет. Место есть только для сорока шести.

А нога все равно находила сорок седьмую.

Один раз я нарочно пошел ночью с фонариком — телефон, вспышка, все как положено. Сфотографировал пролет. На фотографии — сорок шесть ступеней, я потом дома их по пальцу пересчитал раз десять. Сорок шесть. Но пока я стоял там с этим телефоном и щурился в экран, под подошвой ясно, отчетливо ощущалась еще одна грань. Ребро ступеньки. Стертое ребро — знаете, как бывает на очень старой лестнице, где полвека ходили: посередине протертая ложбинка, будто ее тысячи ног лизали. У наших-то ступеней углы еще острые, дом молодой по лестничным меркам. А эта — стертая. Гладкая. Теплая, кажется.

Теплая. Вот это мне и не понравилось больше всего.

Я пошел к Нине Петровне с третьего. Она в доме с самой сдачи, старуха, но памятливая — помнит, кто когда родился, кто спился, кого хоронили. Спрашиваю осторожно, вокруг да около: не было ли, мол, с лестницей чего. Перестраивали, может. Она посмотрела на меня поверх очков, долго так, и говорит:

— А ты не считай.

— Чего не считать?

— Ступеньки не считай. Тебя мать не учила? Не считай, говорила, а то лишнюю насчитаешь.

И у меня внутри будто холодной водой плеснуло. Потому что — да. Учила. Я забыл напрочь, а тут всплыло, как со дна: мне лет семь, я скачу по лестнице и ору цифры, а мама сверху: «Не считай, Витя, не считай, накличешь». Я тогда не понял, посмеялся. Мама умерла в две тысячи четвертом. И меня зовут не Витя. Меня Сергей. Витя — это брат. Старший. Который в этом самом подъезде, на этой самой лестнице, в семьдесят первом упал и не встал. Мне про него никогда толком не рассказывали, я его и не помню — маленький был. Знаю только, что было ему семь лет и что мать после этого стала считать все вслух: деньги, петли на спицах, шаги. Проверяла, все ли на месте.

Я стоял у Нины Петровны в прихожей, и до меня доходило, медленно так, по-стариковски.

Я вернулся домой пешком. Считал. Сорок семь.

Теперь объясняю по-честному, как себе объяснил. Дом старый, фундамент играет, зимой пучит грунт, весной оседает — вот и «лишняя» грань, микротрещина, порог, наплыв бетона, что угодно. В темноте, уставший, на автомате, я цепляю ногой шов и достраиваю в голове ступень, которой нет. Психика такая штука — дорисовывает. А про брата я знал всегда, просто вытеснил, и мозг подсунул мне красивую страшилку, чтобы объяснить обычный обсчет. Все логично. Все по науке. Я даже успокоился, честное слово.

Успокоился ровно до апреля.

В апреле сошел снег, и в подъезде на неделю развезло — люди тащили грязь на подошвах, лестница стала мокрой и серой. И вот однажды поздно вечером я поднимаюсь и вижу на ступенях следы. Мокрые. Мои — большие, сорок пятый размер, рифленые, я в ботинках. А рядом с моими, чуть впереди, — маленькие. Босые. Детская нога, отпечаток пятки и пяти пальцев, влажный, четкий. Идут вверх. Через одну ступеньку от меня.

Я поднял голову. Следы вели к моей двери и там обрывались — будто ребенок дошел до порога и все, растворился. Своих я не отпирал еще, дверь заперта, коврик сухой.

А между четвертым и пятым, на сорок седьмой, которой нет, — маленький мокрый отпечаток. Теплый. Я приложил ладонь — теплый бетон, представляете, в холодном подъезде.

Наутро — сорок шесть ступеней. Сухо. Ни следов, ни грязи, ничего. Уборщица, скажете. Возможно. Все возможно.

Я с тех пор поднимаюсь с закрытыми глазами. Не смотрю. Не считаю — стараюсь. Но цифры сами тикают в темноте под веками, и всегда, всегда доходит до сорока семи. И на сорок седьмой ступени кто-то ждет меня — на полшага впереди, маленький, босой, терпеливый. Не мешает. Не пугает. Просто идет со мной до двери и там останавливается, будто ему дальше нельзя.

Вчера он впервые взял меня за руку. Ладошка была теплая.

Сорок семь.

Вы у себя в подъезде ступеньки не считайте. Правда. Мать дело говорила.

Радиоточка висит у меня на кухне с тех пор, как я себя помню.

Черная коробка с одной ручкой громкости и круглой дырчатой мордой. Когда-то из нее говорила Москва: гимн в шесть утра, прогноз погоды, «пионерская зорька». Мать под нее чистила картошку. Я под нее делала уроки.

Проводное радио в нашем доме отключили давно. Годах в двухтысячных, что ли. Пришел монтер, обрезал где-то в подъезде общий кабель, и все смолкло. Коробка осталась висеть — снимать лень, да и привыкла я к ней, как к пятну на обоях.

Саратов. Улица Чернышевского, старая хрущевка у Волги. Пятый этаж, кухня четыре метра, окно на трамвайные пути. Мне шестьдесят один. Живу одна. Кот, Тимофей, не в счет — он больше спит, чем живет.

Начну с того утра.

Шесть часов. Я еще в постели, в той дремотной полутьме, когда сон уже сошел, а вставать неохота. И слышу — из кухни голос.

Тихий. Бубнящий. Мужской, вроде. Как диктор старой закалки — ровно, без нажима, будто читает что-то давно заученное.

Первая мысль: телевизор забыла выключить. Встала, пошлепала на кухню. Телевизор черный, холодный. Приемника у меня нет. Телефон на зарядке, экран погас.

А бубнит из радиоточки.

Я подошла, наклонилась к дырчатой морде. Слов не разобрать — будто сквозь вату, будто издалека. Покрутила ручку громкости — не меняется. Она же мертвая, эта ручка, лет двадцать как. Я постучала по коробке. Голос сбился, кашлянул помехами — и стих.

Сквозняк, решила я. Труба гудит. Соседи снизу телевизор врубили, вот и отдает через стену. Мало ли.

Налила чаю, села. Руки, правда, слегка подрагивали. С чего бы.

Назавтра — то же. Ровно в шесть. Я уже ждала, лежала и слушала, натянув одеяло до подбородка. Бубнеж. Потом — яснее, будто кто-то настраивал далекую волну и поймал.

«...местами туман, к полудню прояснение. Температура ночью...»

Прогноз. Обычный прогноз погоды, каким его читали при мне маленькой. И знаете, что не так? Так теперь не говорят. Ни на одной станции. Интонация другая, слова другие, даже пауза перед температурой — та самая, из детства, длинная, как вдох.

Я вызвала мастера из ЖЭКа. Молодой парень, скучающий, повертел коробку, потыкал тестером.

— Бабуль, тут же провод обрезан. Наглухо. Кабель в подъезде срезан еще когда. Не может она работать, физически.

— А она работает.

— Показалось вам. Медь, она такая — иногда как антенна, ловит наводку от FM. Обрывок провода — и здрасьте, шумит. Хотите — оторву совсем?

— Оторвите.

Он оторвал провод от коробки. Кусачками, под корень. Скрутил в колечко медную жилку, положил мне на стол — на, храни на память. Коробка теперь висела просто так. Пустая раковина на стене.

Все, подумала я. И почему-то стало грустно.

В шесть утра она заговорила.

Я лежала и слушала, как холодеет спина. Провода нет. Медное колечко — вон, на столе, я его в темноте пальцами нащупала. А коробка бубнит.

Я встала. Подошла. И в этот раз голос был чистый — ни ваты, ни помех.

Прогноз кончился. Пауза — тот самый длинный вдох. И потом, совсем другим тоном, теплым, домашним:

«Люсенька. Хватит валяться. Ставь чайник.»

Мать называла меня Люсенькой. Только мать. Больше — никто и никогда. И этот оборот, «хватит валяться, ставь чайник», — ее, слово в слово, каждое утро тридцать лет.

Мать умерла в девяносто четвертом.

Я стояла босиком на холодном полу, и в горле пекло. Рациональное объяснение есть, я его даже придумала — старушечья память, наводки, я сама себе все это досочинила спросонья, приняла желаемое за... Складно. Все складывается.

Кроме одного.

Провода нет. Я проверила утром при свете — оторван начисто, медь окислилась на срезе. Мертвая коробка. Дырчатая морда, крашенная черным по фанере. Внутри — пыль да дохлая муха.

Тимофей теперь спит на кухне. Раньше не заходил, а теперь — под радиоточкой, свернется и лежит, уши торчком. Будто слушает вместе со мной.

Я не стала ее снимать.

Теперь встаю без пяти шесть. Ставлю чайник — заранее, чтобы к ее словам уже закипал. Сажусь напротив.

Она говорит про погоду. Потом — вдох. Потом зовет меня Люсенькой.

И, честное слово, это лучшие шесть минут за весь мой день.