Сказки на ночь

В Тотьме ночь приходит не с реки и не с неба — она приходит с церквей.

Днем они стоят смирно. Белые, высокие, перепоясанные по стенам каменными узорами — тотьмичи зовут их картушами, а приезжие думают, будто это просто завитушки. Но Гриша-то знал. Знал, что это паруса. Застывшие, окаменевшие паруса кораблей, которые когда-то, давным-давно, уходили отсюда через Сухону, через Северную Двину, в холодное море — и дальше, за самый край карты, туда, где русские мужики ставили крепости на чужом берегу и кормили с руки диковинных зверей.

Гриша лежал на печи и не спал.

За окном на улице Володарского скрипела липа — старая, кривая, бабушка говорила, ее еще при купцах посадили. Пахло остывшей печью, сушеной мятой и чуть-чуть — рекой. В Тотьме всегда чуть-чуть рекой. Даже зимой, даже когда Сухона встает под лед и делается похожа на выбеленную дорогу.

Бабушка спала. Сопела тихонько, по-доброму, и во сне иногда разговаривала с кем-то, кого Гриша не видел. Может, с дедом. Деда Гриша не застал — тот был речником, водил баржи, и однажды ушел в рейс и не вернулся. Утонул, говорили взрослые, отводя глаза. Но бабушка никогда не говорила «утонул». Бабушка говорила: «уплыл подальше».

Вот и сейчас.

— Тише ты, — пробормотала она сквозь сон. — Разбудишь мальчонку.

Гриша замер.

И тут он услышал.

Сначала был тонкий, каменный треск — будто кто-то отламывал от стены сосульку. Потом — шорох, царапанье коготков по подоконнику с той стороны стекла. А потом в окно заглянул стриж.

Нет, не просто стриж. Каменный. Серый, с крыльями, высеченными из того же известняка, что и церковные картуши, — Гриша сто раз видел таких птиц в узорах на Входоиерусалимской. Они там сидели в завитках, маленькие, незаметные, и все думали, что это просто украшение. А оказалось — живут.

Стриж постучал клювом по стеклу. Тук. Тук-тук.

— Долго спать собираешься? — спросил он. Голос у него был сухой и шелестящий, как страницы старой книги, которую давно никто не открывал. — Корабль вот-вот отходит. А ты валяешься.

Гриша сполз с печи. Босиком — по холодному крашеному полу, мимо ходиков, мимо фотографии деда в фуражке — к окну. Открыл форточку. Стриж юркнул внутрь, покружил под потолком и сел на спинку стула. Сложил каменные крылья. Они тихо звякнули.

— Какой корабль? — шепотом спросил Гриша.

— Наш. Тотемский. — Стриж повел головой в сторону реки. — Церкви-то думаешь зря построили кораблями? Днем стоят, Богу молятся. А ночью — плывут. По старым делам. По тем, что недоделаны.

Гриша натянул валенки прямо на босу ногу, схватил бабушкин платок — большой, пуховый, пахнущий ею, — замотался по самые уши. И они вышли.

Улица спала.

Фонарей на Володарского было наперечет, и те горели вполнакала — будто экономили свет до утра. Снег лежал нетронутый, синий в лунном свете, и от каждого забора тянулась длинная тень. Где-то за Советской брехнула собака и тут же устыдилась, смолкла. Стриж летел низко, над самыми сугробами, и Грише приходилось почти бежать, чтобы не отстать.

Они свернули на набережную. На ту, что названа именем Кускова — Гриша знал, кто это: тотемский мужик, который уплыл за море и построил на другом краю земли крепость с чудным именем. Форт. Там, говорят, и теперь стоят русские пушки, только по-чужому ржавеют.

И вот тут Гриша увидел.

Входоиерусалимская церковь — та самая, высокая, в два света, с картушами по всем стенам — стояла не на месте. Она сдвинулась. Сошла с фундамента, как сходит человек с крыльца, и теперь стояла прямо на льду Сухоны, чуть покачиваясь. Паруса-картуши больше не были каменными. Они надулись, забелели, захлопали на ночном ветру — настоящие, парусиновые, живые. А от киля — да, у церкви оказался киль! — расходились по льду тонкие трещины, будто вода уже узнавала свой корабль и готовилась его принять.

— Опаздываем, — буркнул стриж и сел Грише на плечо. Тяжелый, зараза. — Беги по сходням.

Сходни были — лунный луч. Серебряная, чуть дрожащая дорожка от берега к борту. Гриша ступил на нее, зажмурился — и не провалился. Пошел. Как по досточке.

На палубе — а палубой был церковный притвор, только теперь открытый ветру — его встретил кот.

Большой, рыжий, с драным ухом и глазами цвета остывшего чая. Он сидел у штурвала (откуда штурвал у церкви? а был) и смотрел на мальчика так, будто давно его ждал и уже начал сердиться.

— Внук Федора, — сказал кот. Не спросил — сказал. — Похож. Та же привычка хмуриться.

— Вы знали деда? — у Гриши в груди что-то дернулось, как рыба на крючке.

— Я всех здешних речников знаю. — Кот лениво зевнул, показав розовый язык. — Федор твой — хороший был. Только дело свое не доделал. Груз не довез. С тех пор и мается — ни тут, ни там. Застрял между берегами, как бревно в ледоход.

Корабль дрогнул. Лед под ним с долгим стоном треснул, разошелся — и черная вода приняла каменное судно мягко, без всплеска. Паруса-картуши поймали ветер. Берег с его спящими домиками, с фонарями вполнакала, с кривой липой на Володарского — поплыл назад.

Они шли вверх по Сухоне. В тумане.

Туман тут был особенный — он не стелился, он поднимался. Шел от воды столбами, завивался, и в нем то и дело что-то мерещилось: то колокольня, то чья-то лодка, то лицо. Гриша стоял у борта, кутался в бабушкин платок и не мог оторвать глаз.

— А куда мы плывем? — спросил он.

— За грузом, — ответил кот. — Который твой дед не довез. Пора уж. Двадцать лет лежит.

Плыли долго. Или недолго — кто на реке время считает. Луна висела прямо над мачтой-колокольней и, кажется, плыла вместе с ними, не отставая. Стриж улетел вперед — разведать дорогу — и возвращался, садился на картуш, шелестел: «Чисто. Иди ровно».

Наконец из тумана выступил островок. Маленький, с одной сосной. И под сосной — сундук.

Обычный сундук, окованный позеленевшими полосами, с большим замком. Гриша спрыгнул на берег (сундук был совсем рядом с водой), взялся за крышку. Замок висел тяжелый. Но стоило мальчику коснуться его — щелкнул сам. Открылся.

Внутри не было ни золота, ни мехов, ни заморских диковин.

Внутри лежало письмо.

Пожелтевшее, сложенное вчетверо, с размытыми от сырости строчками. Гриша развернул. И хоть писано было давно и неровно, он разобрал: «Марусе. Вернусь к ледоставу. Не ходи встречать на лед — тонкий. Жди дома. Федор».

— Вот он, груз, — тихо сказал кот, подойдя сзади. — Слово, которое не дошло. Он все боялся, что ты бабку свою — Марусю твою — не убережешь. Что она по старой памяти на лед пойдет, его встречать, да и провалится. Оттого и не мог уплыть совсем. Держало его это недосказанное. Как якорь.

У Гриши защипало в носу. Он сунул письмо за пазуху, под платок, к самому сердцу.

— Я передам, — сказал он. — Обещаю.

И тут туман впереди разошелся.

На воде, прямо по курсу, стоял человек в фуражке речника. Высокий. Молодой совсем — моложе, чем на фотографии. Он поднял руку. Не махнул — просто поднял, как поднимают, когда прощаются надолго. И Гриша, сам не зная зачем, поднял свою в ответ.

Человек улыбнулся. И стал туманом.

Просто растворился, тихо, без печали — так гаснет пар над чашкой. И Грише почему-то не было грустно. Было тепло. Как будто кто-то большой наконец-то выдохнул и улегся спать.

— Уплыл, — сказал кот. И добавил почти ласково: — Теперь уже по-настоящему подальше. Туда, где хорошо.

Обратно летели быстро. Корабль-церковь скользил вниз по течению, паруса-картуши пели на ветру тонкую, высокую ноту, и стриж сидел у Гриши на плече и грел каменным боком щеку.

Берег вынырнул из темноты знакомый. Набережная Кускова. Фонари. Кривая липа.

Церковь мягко подошла ко льду, встала на свое место у фундамента — крякнула, устроилась, как усаживается на насест старая курица. Паруса снова застыли камнем. Трещины на льду сошлись и затянулись инеем.

— Беги домой, — сказал кот с палубы. — И платок бабке верни, а то замерзнет искать.

— А вы? — Гриша обернулся. — Вы завтра тут будете?

Кот только прищурил глаза цвета остывшего чая. Ни да, ни нет. Как все коты.

Гриша шел домой по синему снегу, и лунные сходни таяли за спиной. Валенки промокли, нос замерз, в груди было тихо и полно — не сказать словом.

Бабушка не проснулась. Сопела все так же, по-доброму. Гриша тихонько положил письмо ей на подушку — у самого лица, чтоб утром первым делом увидела. Разделся. Забрался на теплую печь.

И только тогда заметил: в кулаке, который он так и не разжал всю дорогу, лежало маленькое каменное перышко. Серое. От стрижа. На память.

За окном скрипела липа. Где-то на реке, под самым льдом, что-то в последний раз плеснуло — и затихло.

Гриша закрыл глаза.

А наутро бабушка сидела у окна, держала письмо обеими руками и плакала — тихо, светло, как плачут, когда наконец отпустило. И не спрашивала, откуда оно. Просто гладила мальчика по вихрам и говорила:

— Уплыл, значит. Ну и ладно. Ну и хорошо. Доброго ему пути.

А на подоконнике, на самом краешке, грелось на первом солнце серое каменное перышко. И если присмотреться — а Гриша присматривался, — оно чуть заметно дышало.

В Элисте ночь приходит не с воды — воды тут почти нет, если не считать пруда в парке да ленивой речушки Элистинки, которая летом и вовсе пересыхает до нитки. Нет. Ночь здесь приходит со степи.

Огромная.

Она подкатывает с запада — пахнущая горькой полынью, тюльпанной пылью, овечьей шерстью и той особенной сухой теплотой, которую земля копит весь день, чтобы отдать ее звездам. Ночь гасит фонари на улице Ленина, один за другим, обтекает Пагоду Семи Дней на центральной площади, скатывается по ступеням к хурулу — Золотой обители, где днем пахнет можжевеловым дымом, — и ложится на плоские крыши города, как большая серая кошка на нагретый подоконник. Поджимает лапы. Щурится. И будто бы мурлычет — это ветер, он в Элисте не стихает никогда, даже ночью водит пальцами по проводам.

Байрта не спала.

Третью ночь подряд, между прочим. Бабушка — ее звали ээҗа, по-калмыцки, — уже и молоком отпаивала с солью, и подушку перетряхивала, и сказку про Джангара начинала, да сама первая и уснула на полуслове. А Байрта лежала и смотрела в потолок, где от уличного фонаря дрожало светлое пятно. Дом стоял на самом краю города — там, где Третий микрорайон кончается, асфальт как-то сам собой теряет уверенность, крошится, и начинается она. Степь. Голая, лунная, до самого края земли.

И вот что было странно.

Слишком тихо.

Не так, как бывает, когда все спит, — а так, будто кто-то выключил звук у огромного мира. Ветер гладил ковыль за окном, а ковыль молчал. Собаки во дворах не брехали. Даже цикады, которые обычно пилят и пилят всю ночь, замолкли, точно их кто обидел. Байрта села в кровати. В груди у нее что-то завозилось — не страх, нет, а такое чувство, будто забыла дома что-то важное, а что — не вспомнить.

Тогда она и увидела его.

На подоконнике — снаружи, за стеклом — сидел зверек. Маленький, с кошку, только тоньше, изящнее; шерстка песочная, а в лунном свете вся отливала серебром, будто его обмакнули в молоко. Остренькая мордочка. А уши! Уши — два лунных лепестка, огромные, чуткие, в них, казалось, помещалась вся ночная степь со всеми ее шорохами.

— Корсак, — прошептала Байрта. Степная лисичка. Бабушка рассказывала, что раньше их тут водилось видимо-невидимо, а теперь поди встреть.

Зверек наклонил голову. И заговорил — не ртом, а как-то сразу внутри, будто мысль чужая влетела в комнату через форточку:

— Не спишь, маленькая. И никто не спит. Весь город ворочается, хоть и притворяется. Знаешь, почему?

Байрта помотала головой.

— Кюрде стоит, — сказал корсак и вздохнул совсем по-человечьи. — Молитвенный барабан в пагоде. Тот, большой, что на площади. Его ведь крутят днем люди, каждый, кто идет мимо, — толкнет ладонью, и он провернется, и отпустит в небо горсть добрых слов. А ночью его кто крутит, как думаешь?

— Не знаю. Никто?

— Ветер, — сказал корсак. — Всегда крутил ветер. Это он собирает за ночь все людские сны — тяжелые, светлые, глупые, какие есть, — наматывает на барабан и пускает по кругу, чтобы они перемешались и утром вернулись к спящим уже добрыми. А нынче ветер устал. Старый стал. Крутил-крутил три тысячи лет — и выдохся. Барабан встал. Сны запутались, зависли над городом, как мошкара, — вот никто и уснуть не может.

Байрта поглядела в темноту за окном. И правда — там, высоко, над плоскими крышами, что-то едва заметно мерцало. Серое, спутанное, как клубок старой пряжи, который котенок трепал-трепал да и бросил.

— А я-то чем помогу? — спросила она. — Я маленькая.

— Маленькая рука легче всего толкает большое, — ответил корсак. И спрыгнул с подоконника в траву. — Идем. Только тихо. Ээҗу не буди.

*

Тапки Байрта нашла сразу, а вот куртку искать не стала — ночь была теплая, степная, из тех, когда воздух как парное молоко. Она отворила калитку (та даже не скрипнула, хотя днем визжала на весь двор — видно, и калитки ночью умеют молчать) и пошла за серебряным хвостом.

Степь приняла ее, как своя.

Ковыль доставал до пояса и был весь седой от луны — казалось, идешь не по траве, а по воде, по ртутной, зыбкой, и она расступается, и смыкается за спиной. Пахло чабрецом. Где-то слева блеснул солончак — белый, как пролитое молоко. А над головой висели звезды — крупные, лохматые, южные; таких в городе не увидишь, город их слизывает фонарями, а тут они были все, до самой мелкой.

— Быстрее, — торопил корсак, оборачиваясь. Глаза его в темноте светились двумя янтарными точками. — До первого луча надо успеть. Крутанем барабан — сны распутаются — и спи себе хоть до обеда.

Они шли через степь к городу — странно: Байрта вышла из города в степь, а теперь они возвращались, но будто с изнанки, с той стороны, откуда обычно не ходят. Миновали старое кладбище с низенькими каменными стелами. Прошли мимо колодца, у которого стоял облупленный верблюд из бетона — днем на нем фотографируются туристы, а ночью он, кажется, думал о чем-то своем, двугорбом и неторопливом.

И вот — площадь.

Пагода Семи Дней стояла посреди нее, подсвеченная снизу, золотая, тихая. Семь ярусов — по числу дней, по числу божеств, по числу чего-то еще, что Байрта не запомнила. А внутри, под куполом, — он. Кюрде. Огромный молитвенный барабан, красный с золотом, выше Байрты втрое. Он не двигался. Застыл. И от этой застылости весь город будто задержал дыхание.

— Толкай, — сказал корсак.

Байрта уперлась обеими руками. Нажала. Барабан не шелохнулся — тяжелый, холодный, упрямый.

— Не могу, — выдохнула она.

— А ты не руками, — сказал корсак. — Руками его только днем крутят, когда вас много. Ночью — иначе. Ночью его надо попросить.

— Как попросить?

— Спой ему.

— Я не умею петь!

Корсак сел, обернул лапы хвостом и посмотрел на нее долго-долго.

— Все умеют. Просто большинство забывает — годам к семи, к восьми. Ты еще помнишь. Спой то, что ээҗа над тобой пела, когда ты вот такусенькой была. Ты не словами вспоминай. Горлом.

И Байрта закрыла глаза.

Сперва — ничего. Пустота, и в пустоте стыдно. Но потом откуда-то из самого детства, из того времени, которого и помнить-то не должна, поднялось что-то теплое. Качание. Руки. Запах молока и полыни. И звук — протяжный, без слов, калмыцкая колыбельная, которую поют не для ушей, а прямо для сна: ээ-э, ээ-э, бүүвә, бүүвә...

Барабан дрогнул.

Чуть-чуть. Будто вздохнул во сне. А потом — медленно, тяжело, со скрипом, какого не было три тысячи лет, — пошел. Провернулся раз. Другой. И покатился, набирая ход, и ветер — старый, усталый ветер — ахнул от радости и кинулся помогать, подхватил, закрутил, и над городом тот спутанный серый клубок дрогнул, поддался, и ниточки снов потекли, потекли, распутываясь, вниз, по крышам, в открытые на ночь форточки — к спящим.

Город выдохнул.

Где-то залаяла собака — просто так, от облегчения. Застрекотала цикада. Ветер провел ладонью по ковылю — и ковыль зашумел, зашелестел, запел, как и положено ему петь.

*

Обратно Байрта почти не помнила как дошла. Корсак вел ее, светя янтарными глазами, и степь была уже не чужая, а добрая, сонная, баюкающая. У калитки зверек остановился.

— Ветер тебя теперь запомнил, — сказал он. — И кюрде запомнил. Будешь ты крутиться — то есть жить — легко. А если какой ночью опять не уснешь — выгляни в степь. Я приду.

— А ты кто? — спросила Байрта сквозь зевоту, которая вдруг навалилась на нее теплой периной. — Правда лисичка? Или...

Но корсак уже таял — серебрился, сливался с ковылем, с лунным светом, с седой травой, и остались только два лепестка-уха, а потом и они растворились в ночи.

Байрта добралась до кровати. Легла. Подушка пахла солнцем и полынью.

За окном ровно, спокойно шумела степь — и в этом шуме, если очень прислушаться, крутился большой красный барабан, наматывая на себя все сны Элисты, перемешивая их, добрея. Девочка улыбнулась во сне.

А наутро ээҗа спросила, отчего у нее в тапках степная пыль и семечко ковыля в волосах.

— Корсак в гости приходил, — сказала Байрта.

Бабушка не удивилась. Только поглядела в окно, на степь, где вставало большое оранжевое солнце, и сказала тихо, будто самой себе:

— Приходил, значит. Ну и хорошо. Значит, будешь спать.

И Байрта спала. Крепко. До самого обеда.

В Астрахани ночь приходит с воды.

Сначала стихают ерики — те самые узкие протоки, что лезут в город прямо между дворами, так что иной раз не поймешь: это у соседа забор или уже другой берег. Потом замолкает Волга — большая, медленная, пахнущая арбузными корками и рыбой. А после уже и весь город ложится, подоткнув под бока камышовое одеяло.

Только в эту ночь город не лег.

Тая лежала на раскладушке у открытого окна — в доме бабушки Фиры, что стоял на Казанской, у самого ерика, покосившийся, деревянный, с резным крыльцом, которое давно просило гвоздя, да все некому. Пахло тиной. Пахло остывшими после дневного пекла кирпичами. Где-то на Лебедином озере в центре города всхлипнул во сне лебедь — и снова тихо.

Тихо. Но не сонно.

Вот в чем была беда. Третью ночь подряд Астрахань не могла уснуть. Ворочались бабушки на Косой слободе, ворочались рыбаки на баркасах, ворочался даже участковый Рустам Назарович, который, по слухам, засыпал стоя. Люди выходили к воде, стояли, смотрели в черную гладь ериков и не понимали — чего им не хватает. А Тае было восемь, и она-то как раз понимала. Детям это слышнее.

Не хватало звона.

Каждую июльскую ночь — Тая знала точно, бабушка рассказывала — в дельте, далеко за городом, где Волга рассыпается на сотню рукавов, раскрывается первый лотос. Самый первый. И внутри у него лежит капля лунного света — круглая, тяжелая, как ртуть. Когда лотос раскрывается, капля звенит. Тоненько. Город этого звона ушами не слышит, но спит под него, как младенец под колыбельную. А в эту ночь звона не было.

Значит, лотос не раскрылся. Или раскрыли его раньше срока — и забрали каплю.

— Фира, — шепнула Тая в темноту. — Бабушка.

Бабушка Фира не ответила — лежала с закрытыми глазами и честно притворялась, что спит, хотя давно уже сосчитала всех барашков в дельте и половину каспийских тюленей впридачу.

Тая встала. Нащупала сандалии. И тихо, как умеют только дети и кошки, выскользнула на крыльцо.

У воды сидел кот.

Большой, рыжий, с рваным ухом — соседский, Персик, которого вся улица подкармливала воблой. Он сидел у самой кромки ерика и смотрел в воду так пристально, будто там шло кино.

— Опоздаешь, — сказал Персик, не оборачиваясь.

Тая не удивилась. Ночью, если ты один у воды, рыжие коты разговаривают — это всякий знает. Удивляться тут нечему.

— Куда опоздаю?

— К перевозу. Он ждать не любит.

И правда — из темноты, из-под низко висящих над водой ивовых прутьев, к крыльцу подплывал... нет, не лодка.

Сом.

Огромный, старый сом, с усами длинными, как корни у старой вербы, с глазами мелкими и мудрыми. Спина его торчала из воды широким черным островом, и на этом острове запросто поместилась бы и Тая, и Персик, и еще полслободы.

— Садись, коли надо, — пробулькал сом голосом густым, как ил. — Звать меня Евстафий. Везу только тех, кому не спится по делу, а не от дури. Тебе — по делу?

— По делу, — твердо сказала Тая. — Я хочу вернуть городу сон.

Сом пошевелил усом. Это, видимо, означало одобрение.

Тая ступила на теплую скользкую спину — и не провалилась, будто стояла на палубе. Персик прыгнул следом, устроился у нее под боком, и они поплыли.

Поплыли по ерику — мимо спящих дворов, мимо лодок, привязанных к сливам, мимо кремля, чьи белые стены в лунном свете казались вырезанными из сахара. Успенский собор глядел на них сверху всеми своими куполами. Потом дворы кончились, и начался камыш — высокий, в два Таиных роста, шуршащий. Город остался позади маленькой кучкой огней.

Дельта.

Здесь уже не ерик был, а протока, широкая и черная. Вода отражала звезды так честно, что казалось — Евстафий плывет по небу, а Тая летит животом вниз над всей вселенной. Где-то справа, на отмели, спали на одной ноге розоватые от луны пеликаны. Квакали лягушки — вразнобой, лениво. Пахло болотом, цветами и чем-то сладким.

— А кто взял каплю? — спросила Тая шепотом. Громко тут говорить не хотелось.

— Выпь, — ответил Евстафий. — Птица такая, бурая, нелюдимая. Живет в камышах, кричит по ночам — будто бык в бочку мычит. Слыхала?

Тая кивнула. Этот звук — глухой, тоскливый «у-прумб» — она слышала каждое лето.

— Она не злая, — продолжал сом. — Она одинокая. Самая одинокая птица в дельте. Другие птицы стаями, а выпь — всегда одна. И вот надумала она: заберу каплю в свое гнездо, и будет у меня своя луна, собственная, и не так тоскливо. Да только капля звенит только в лотосе. В гнезде она молчит. И выпь тоскует пуще прежнего, и город не спит, и все несчастны. Глупость одинокая, вот что это такое.

Евстафий свернул в узкий проток, где камыш смыкался над головой.

— Отнять каплю силой нельзя, — сказал он. — Кто отнимет — у того она в руках умрет, перестанет звенеть насовсем. Отдать ее выпь должна сама. По доброй воле. А как заставить одинокого отдать единственное свое утешение — это уж, девочка, не моего ума дело. Мое дело — довезти.

И довез.

Посреди камышей, на старой сломанной иве, лежавшей поперек воды, темнело гнездо. А в гнезде, нахохлившись, сидела выпь — бурая, пестрая, несчастная. Клюв кверху, шея вытянута — так они прячутся, притворяясь камышом. Но Таю не обманешь. Под крылом у птицы что-то слабо, едва-едва светилось. Капля. Молчащая, тусклая, как погасший уголек.

— Здравствуйте, — сказала Тая.

Выпь вздрогнула и мыкнула — тихо, обреченно.

— Уходи. Мое.

— Я знаю, что ваше, — сказала Тая. И села на краешек поваленной ивы, свесив ноги к воде. Персик тут же улегся рядом и сделал вид, что спит, хотя одним глазом поглядывал на птицу: мало ли.

— Я не отнимать. Я просто... посижу. Вам, наверное, скучно тут одной.

Выпь молчала. Долго. Минуту. Или пять. Кто их в камышах считает.

— Все спят, — сказала наконец птица. Голос у нее был сиплый, будто ржавый. — Весь город спит под мою... под эту каплю. А я не сплю никогда. Я сторож камыша. Кричу в пустоту. И никто не отвечает. Я забрала ее, чтобы и у меня была луна. Чтобы не так... не так пусто.

— А она звенит? — тихо спросила Тая.

— Нет, — выпь совсем поникла. — Молчит. В гнезде все молчит.

Тая подумала. Она умела думать по-детски — то есть по-настоящему, без хитростей.

— Знаете что, — сказала она. — Давайте я вам спою. Бабушка Фира мне поет, когда не спится. И тогда не так пусто. Честно.

И запела.

Песенку она знала одну — ту, что про серого волчка, который схватит за бочок. Глупую, старую, затертую до дыр колыбельную, которую поют над каждой астраханской люлькой от Косы до Трусовского района. Голос у Таи был тонкий, кое-где фальшивил. Но пела она честно, глядя выпи прямо в ее круглый желтый глаз.

И случилась странная вещь.

Выпь закрыла глаза. Впервые, может, за всю свою долгую одинокую жизнь — кто-то пел ей. Не камышу, не ветру, не пустоте. Ей. И под крылом у птицы капля вдруг дрогнула — и отозвалась. Тихонечко. Будто и ей захотелось подпеть.

— Она звенит, — прошептала выпь, не открывая глаз. — Когда ты поешь — она звенит.

— Это потому что вы больше не одна, — сказала Тая. — Капля звенит там, где кто-то кого-то любит. Хоть немножечко. В лотосе ее любит вся дельта. А в вашем гнезде — некому.

Выпь долго молчала. А потом вытянула из-под крыла каплю — круглую, тяжелую, наливающуюся светом, — и положила на край гнезда, перед Таей.

— Отнеси ее в лотос, — сказала птица. — Пусть город спит. А ты... ты приходи иногда. Петь. Ладно?

— Ладно, — сказала Тая и очень серьезно пожала выпи крыло.

Евстафий довез их до того места, где на черной воде, сложив лепестки, ждал нераскрытый лотос — тугой розовый кулачок на толстом стебле. Тая опустила каплю в самую его серединку.

И лотос раскрылся.

Лепестки развернулись медленно, как ладонь, и капля внутри зазвенела — тонко, чисто, на всю дельту. Звон побежал по воде, по камышам, по ерикам — к городу. И в Косой слободе наконец закрыла глаза бабушка Фира. И участковый Рустам Назарович уснул — прямо стоя, как и умел. И лебедь на Лебедином озере спрятал голову под крыло. Астрахань уснула. Вся. До последнего дома на последней протоке.

Евстафий привез Таю обратно к бабушкиному крыльцу, когда небо на востоке, над Каспием, уже начинало сереть.

— А я вспомню это утром? — спросила Тая, сходя на теплые доски.

— Как сон, — пробулькал сом. — Все хорошие дела запоминаются как сон. Так надежнее.

Персик уже сидел у воды и умывался — обычный рыжий кот, и вид у него был такой, будто ни в какой дельте он сроду не бывал.

Тая забралась на раскладушку. Пахло тиной и остывшими кирпичами. Где-то далеко, в камышах, глухо и уже совсем не тоскливо мыкнула выпь — «у-прумб» — будто сказала спокойной ночи.

И Тая уснула.

А наутро весь город проснулся выспавшимся, добрым и немного удивленным — будто каждому приснился один и тот же тихий звон. Бабушка Фира напекла оладий. На Казанской пахло арбузами. А на подоконнике лежал один-единственный розовый лепесток — откуда, спрашивается, лотосу взяться в городе?

Тая лепесток спрятала. И никому не сказала.

Потому что хорошие дела, сам понимаешь, запоминаются как сон. Так надежнее.

В Елабуге ночь приходит с Камы.

Сначала темнеет вода — делается густой, непрозрачной, похожей на остывший вар. Потом тьма поднимается по круче вверх, медленно, будто ей тяжело, цепляется за резные карнизы купеческих особняков на Казанской, задувает фонари на Стахеевской, обходит стороной тополя у рынка. И только к полуночи добирается до самого верха — туда, где над городом торчит из земли одинокая каменная башня, старая-престарая, круглая, с выщербленными зубцами. Чертово городище — так ее зовут местные, хотя никакого черта там отродясь не водилось. Галки водились. Это — да.

Асе не спалось.

Бабушкин дом на Казанской скрипел и вздыхал во сне, как большое доброе животное. Пахло вчерашними пирогами с калиной, нагретым за день деревом и еще чем-то — таким, чем пахнет только в домах, где прожили долго и счастливо. Ася лежала и считала. Не овец — она их никогда не любила, глупые. Она считала удары.

Потому что откуда-то с холма доносилось: тинь… тинь… тинь.

Медь. Тихая, усталая медь. Будто где-то очень далеко кто-то бьет в маленький колокол — и сбивается. Семь. Пауза. Опять семь. И снова — будто считающий потерял нить и начал заново.

Ася села на кровати.

За окном луна висела над Камой такая круглая и близкая, что казалось — дотянись и потрогаешь, холодная будет, как монетка из-под подушки. Свет ее лежал на полу половиком. По этому-то половику Ася и пошла — босиком, тихонько, мимо спящей бабушки, мимо кота Безыма (кот приоткрыл один глаз, посмотрел и решил не вмешиваться), на крыльцо, а потом вверх по тропинке к башне. Ноги сами знали дорогу. Днем она тут лазала сто раз.

Но ночью башня была другая.

Она светилась. Не вся — изнутри, через узкие бойницы, теплым медовым светом, и свет этот то разгорался, то приседал, словно внутри кто-то дышал на уголек. А на самом верху, на зубце, сидела галка. Большая. С серой шапочкой перьев на затылке — как у старушки платок сполз. И держала она в клюве — Ася прищурилась — крошечный медный колокольчик.

Тинь, — уронила галка. И вздохнула совершенно по-человечески.

— Сбилась опять, — сказала она в пустоту. — Старая дура. Опять сбилась.

— Вы умеете говорить? — спросила Ася. Шепотом. Будто громче — и все рассыплется.

Галка повернула голову. Глаз у нее был — черная бусина, и в ней дробилась луна.

— Я-то умею, — проворчала птица. — А вот считать разучилась. Шестьсот лет считала — не сбивалась. А нынче… Поднимайся, дитя. Чего внизу стоять, шею ломать.

Внутри башни оказалось просторно и тепло. По кругу — полки, на полках — песочные часы. Сотни. Тысячи. Маленькие, с наперсток, и огромные, в рост человека. И в каждых пересыпался не песок, а свет — мягкий, лунный, перетекал из верхней колбы в нижнюю тонкой серебряной струйкой.

— Это что? — выдохнула Ася.

— Часы, ясно дело. — Галка слетела с балки, уселась на край большого стола, где лежал раскрытый, толщиной с арбуз, медный хронометр. — Только не простые. Это — последний час ночи. Тот самый, самый сладкий, когда сны досматривают. Знаешь ведь: проснешься раньше времени — и обидно, будто у тебя из рук что-то вынули недодержанным.

Ася кивнула. Еще как знала.

— Вот за этот час я и сторожу. Мое дело простое: отмерить ровно, до донышка, чтобы каждый — и человек, и зверь, и даже вон тот комар под балкой — успел досмотреть свое. А потом тихонько звякнуть: пора, светает. И все просыпаются выспавшиеся, добрые. Поняла?

— Поняла. А почему вы сбиваетесь?

Галка нахохлилась. Помолчала. На бусине-глазу набухло что-то мокрое — да нет, показалось, откуда у галки слезы.

— Трещина, — сказала она наконец. — Вон, глянь на главные.

Посреди башни, выше всех, на цепях висели самые большие часы — с Асю ростом. И по верхней их колбе шла трещина. Тонкая, как волосок. И через эту трещину лунный свет-песок не ссыпался вниз, а утекал наружу, в ночь, струйкой — тоненькой, но безостановочной. Капля за каплей. Час за часом.

— Вот и не хватает, — горько сказала Матрена (так ее звали, Ася почему-то сразу это поняла). — Ночь делается короче. Люди не досыпают. Злятся по утрам, бранятся, хлопают дверьми. А я считаю-считаю и все никак не дотяну до донышка — потому что донышка-то и нет, утекло. Вот и сбиваюсь. Шесть раз уже ночь не доиграла.

Ася подошла к большим часам. Тронула трещину пальцем — палец покалывало, как от холодной газировки.

— А заклеить нельзя?

— Клеем? — фыркнула галка. — Это ж не чашка, девочка. Это время. Его клеем не возьмешь. Тут другое нужно. Тут нужно… — Матрена запнулась. — Тут нужен чей-то неистраченный сон. Целый, несмотренный, от первой секунды до последней. Таким можно залить. Да где ж его взять. Все спят жадно, до капли высматривают.

И тут Ася поняла, зачем не спалось.

— У меня есть, — сказала она тихо. — Я ведь не ложилась толком. Весь мой сегодняшний сон — целый. Я его даже не начинала смотреть.

Матрена замерла. Склонила голову набок — одну сторону, потом другую.

— Дитя, — сказала она осторожно, — это не шутки. Отдашь сон — эту ночь проспишь без снов. Пусто. Как в погребе. Не жалко?

Ася подумала.

Одну ночь без снов — ну и что. Зато город завтра проснется добрым. Бабушка — отдохнувшая. И кот Безым досмотрит свою мышь, за которой гоняется во сне уже третью неделю.

— Берите, — сказала Ася. — Только я не знаю, как его доставать.

— А его и доставать не надо. — Матрена подлетела совсем близко, и от нее пахнуло пылью, перьями и старой медью. — Ты просто закрой глаза. И подумай о чем-нибудь очень своем. О самом сонном.

Ася закрыла глаза.

И подумала — про то, как летом они с бабушкой спускались к Каме, и вода была теплая сверху, холодная у дна, и по реке шел белый теплоход, и кто-то махал с палубы, и чайки, и запах мокрых мостков, и как потом шли назад в гору, и бабушка несла ее кофту, а в кармане кофты таял леденец…

— Готово, — шепнула Матрена.

Ася открыла глаза. В клюве у галки дрожала капля — не медная уже, а перламутровая, вся в разводах, как бензиновое пятно на луже, только живое и теплое. Это был ее сон. Он был красивый.

Матрена подлетела к треснутым часам. Бережно, как птенца, уронила каплю точно на волосок-трещину.

И трещина запела.

Тонко, стеклянно — заросла, затянулась, будто ее и не было. Перламутр растекся по стеклу, впитался, и теперь лунный песок в больших часах пересыпался ровно, без потерь, струйкой толстой и спокойной.

— Ну вот, — выдохнула Матрена. И засмеялась — скрипуче, радостно, по-галочьи. — Вот теперь дотяну. Теперь до самого донышка!

Она схватила свой колокольчик и давай отбивать — звонко, чисто, без единой заминки: тинь-тинь-тинь… И город внизу вздохнул во сне глубоко и благодарно, повернулся на другой бок, и даже Кама, кажется, стала дышать ровнее.

— А тебе, — Матрена подлетела к Асе и ткнулась серой шапочкой ей в ладонь, теплой, живой, — тебе спасибо. И подарок. Раз уж ты свой сон отдала — спи сегодня без снов, зато завтра… Завтра придет самый лучший. Какого ты еще не видала. Я его для тебя приберегу. Вот тут. — И она кивнула на крошечные часы с наперсток, на которых Ася только теперь разглядела нацарапанное: «А.».

Домой Ася не помнила, как дошла.

Помнила только: половик лунного света на полу, теплая постель, кот Безым, перебравшийся в ноги и урчащий, как самоварчик. И тишина. Полная, круглая, до самого края наполненная тишина — такая, в которой так сладко спать.

Утром бабушка сказала, что давно так хорошо не высыпалась.

И что на рынке все были на удивление добрые.

А Ася молчала и улыбалась. И поглядывала в окно — туда, на холм, где под обычным дневным солнцем стояла обычная старая башня. Пустая вроде бы. Только если прищуриться, на самом верхнем зубце сидело что-то серенькое. И, кажется, подмигивало.

Ночью ей и правда приснился самый лучший сон.

Но какой — она никому не сказала. Такие сны, если рассказать, перестают быть твоими. А этот был ее. Весь. До последней капли.

Ночь.

В Бухаре она приходит не сверху, а снизу — из остывающей за день глины, из нагретых дувалов, из арыков, где вода к полуночи делается прохладной и сладкой. Сначала замолкает базар. Потом чайхана у Ляби-Хауза — последний старик допил свой зеленый чай, перевернул пиалу вверх дном, ушел шаркать по переулку Хакикат. И только тогда, нехотя, засыпает пруд.

Зухре не спалось.

Жара стояла такая, что даже тутовник во дворе обвис, и листья его висели, как уши усталого ослика. Девочка лежала на курпаче под навесом, раскинув руки, и слушала, как в глубине дома дышит дедушка — старый Усто Карим, медник, у которого руки пахли металлом и дымом даже во сне, даже в праздник, даже, наверное, когда он был маленьким. Она считала удары сердца. Сбивалась. Начинала снова.

А потом поняла, что ей мешает не жара.

Мешало небо. Оно было какое-то... неправильное. Зухра села на курпаче, задрала голову — и ахнула, тихонько, в ладошку, чтобы не разбудить дом. Луна над куполами стояла бледная, тусклая, в серых разводах, будто старый поднос, который забыли надраить к празднику. Свет от нее шел скупой, желто-пыльный. На такой луне и тени-то толком не ложились.

— Безобразие, — сказал кто-то сверху. — Третью ночь безобразие.

Зухра замерла.

На углу навеса, там, где обычно сушились связки урюка, сидел аист. Большой, белый, с черными, как чапан, крыльями и длинным клювом, которым он сейчас задумчиво постукивал сам себя по макушке. Глаз у него был круглый, умный и слегка сердитый — такой глаз бывает у очень старых людей, которые многое видели и ничего больше не боятся.

— Ты... разговариваешь? — прошептала девочка.

— А ты слушаешь, — проворчал аист. — Редкое дело по нашим временам. Люди теперь спят, уткнувшись носом в подушку, и ничего не слышат. Ни меня. Ни арыка. Ни того, как наверху сыплется труха.

Он щелкнул клювом — громко, будто кто-то захлопнул старую книгу.

— Меня зовут Лаклак. Я живу на минарете Калян — вон на том, что торчит над городом, как палец старого звездочета. Живу, между прочим, давно. Пятьсот лет живу. И все эти пятьсот лет у вас, у медников, была одна простая обязанность.

— Какая?

Аист посмотрел на луну. Потом на Зухру. Потом снова на луну — так, словно это она во всем виновата.

— Чистить ее, — сказал он.

Зухра не поняла. Лаклак вздохнул — долго, по-стариковски, со свистом в горле — и объяснил.

Луна, сказал он, вовсе не камень и не фонарь. Луна — это медный поднос. Самый первый, самый большой, который выковали бухарские мастера еще тогда, когда и города-то толком не было, одна глина да ветер. Повесили его в небо, чтобы по ночам людям было видно дорогу домой. Но медь, она ведь живая — темнеет, покрывается налетом, тускнеет. И потому каждую ночь кто-нибудь из медников Бухары поднимался и чистил ее. Тихонько. Так, что никто и не знал. Отец передавал тряпицу сыну, сын — своему сыну, и так пятьсот лет подряд. А то и больше — кто считал.

— А теперь, — Лаклак понизил голос, — твой дед заболел. Третью ночь не встает. Лежит, кашляет. И луна тускнеет. Еще ночь-другая — почернеет совсем, и караваны собьются с пути, и рыбаки на Амударье, и мальчишка, что бежит домой из гостей по переулку. Все собьются. В темноте-то.

Зухра прижала колени к груди. В животе у нее сделалось пусто и холодно — будто она проглотила кусочек зимнего арыка.

— Но я не умею, — сказала она. — Я маленькая. Я даже молоток дедушкин едва поднимаю.

— Молоток и не нужен, — хмыкнул аист. — Нужна тряпица. И смелость. И еще — не бояться высоты. С этим как?

Зухра подумала.

— С высотой плохо, — честно призналась она.

— Отлично, — сказал Лаклак. — Значит, будет не скучно.

Она на цыпочках прошла в мастерскую. Пахло здесь так, как пахло всегда, сколько Зухра себя помнила: окалиной, холодной медью, маслом и еще чем-то сладковатым — не то воском, не то самим временем. На полках в темноте светились бока кувшинов, подносов, кумганов — сотни, целая медная толпа, уснувшая стоя. Зухра нашарила на гвозде дедушкину тряпицу — старую, мягкую, из тутового шелка, протертую на сгибах до прозрачности. И баночку с пастой — серой, пахнущей золой и лимоном, которую дед готовил сам и никому не показывал как.

Когда она вышла во двор, Лаклак уже расправил крылья.

— Садись, — сказал он. — И держись за шею. Только не дергай — я тебе не ишак.

Они взлетели.

И вот это Зухра запомнила на всю жизнь — как внизу поплыла, закачалась Бухара: плоские крыши в лунной пыли, темные провалы дворов, купола трех базаров — Токи-Саррафон, Токи-Телпак-Фурушон, Токи-Заргарон, — круглые, как хлебы, вынутые из тандыра великанов. Блеснул Ляби-Хауз. У воды, на каменном ослике, дремал бронзовый Ходжа Насреддин — и, кажется, подмигнул ей снизу одним глазом. А может, показалось. Ночью многое кажется.

Минарет Калян рос навстречу. Выше, выше. У Зухры захватило дух; она зажмурилась и уткнулась носом в теплые перья аиста, пахнущие пылью и ветром.

— Приехали, — сказал Лаклак.

Они сидели на самой верхушке — на кирпичном узорчатом венце, откуда весь город был виден разом, как на ладони. А прямо перед ними, близко-близко, висела луна. Вблизи она оказалась огромной — медный диск величиной с целый двор, в выбоинах, в разводах, в темных пятнах копоти. От нее тянуло теплом, как от остывающего казана.

— Ну, — сказал аист. — Работай. Паста — тонким слоем. Тряпицей — кругами, как дед учил. Не дави. Медь не любит, когда давят. Медь любит, когда ее уговаривают.

Зухра набрала пасты на палец.

И начала.

Сначала было страшно — руки дрожали, и казалось, что сейчас соскользнешь с этого узенького венца в черную пустоту. Но потом... потом она поймала движение. То самое, дедушкино, круговое, терпеливое — она сто раз видела, как он так полирует подносы, высунув от усердия кончик языка. Круг. Еще круг. Серая паста темнела, собирала в себя всю копоть, всю старую муть — а под ней проступала медь. Живая. Теплая. Розовато-золотая.

Луна светлела.

Зухра терла и терла, уже не замечая высоты, забыв про страх, — только пятно света росло под ее ладонью, расползалось по всему диску. И вместе с ним светлел город внизу. Вспыхнули белым купола. Серебром налились арыки. В переулке Хакикат четче легли тени, и припозднившийся путник — крохотный, как муравей, — поднял голову, удивился, пошел веселее.

— Вот, — тихо сказал Лаклак. — Вот теперь он не собьется.

Когда Зухра дотерла последний край, луна висела полная, ясная, промытая до звона — хоть смотрись в нее, как в зеркало. Девочка и посмотрелась. И увидела там не себя даже, а будто сразу всех: и деда молодого, с черной бородой, и его отца, и отца его отца — длинную-длинную вереницу медников, что поднимались сюда до нее, ночь за ночью, век за веком. Все они смотрели на нее из медного света. И все, кажется, кивали.

— Устала? — спросил аист.

— Немножко, — зевнула Зухра. — Хорошо так устала. Правильно.

— Тогда домой.

Обратно летели медленно. Луна провожала их во все небо, и крылья Лаклака на ее свету казались вырезанными из белой бумаги. Город спал крепко, честно, без страха — потому что над ним снова горела чистая луна, и всякий, кто брел в темноте, знал теперь дорогу.

Аист опустил Зухру на ее курпачу под обвисшим тутовником. Девочка уже клевала носом.

— Лаклак, — пробормотала она. — А завтра? Завтра ее опять чистить?

— Завтра — твоя забота, — сказал аист. — Теперь ты знаешь. Теперь ты умеешь. А я... я, пожалуй, посплю. Пятьсот лет будишь то одного, то другого — тоже ведь утомишься.

Он щелкнул клювом — на этот раз мягко, почти ласково — и улетел к своему минарету.

Зухра положила тряпицу под подушку. Пальцы у нее пахли золой и лимоном. На ладони лежало что-то маленькое, теплое, круглое — крошечный медный кружок размером с монетку, гладкий, надраенный до блеска. Маленькая луна. На память.

Она сжала ее в кулаке и уснула.

Утром, когда во дворе запахло горячими лепешками, а в арыке зацокали чьи-то ранние шаги, дедушка Усто Карим вышел на порог. Кашель почти прошел. Он посмотрел на внучку — та спала, улыбаясь, с черным пятнышком пасты на щеке и с медной тряпицей, зажатой в кулаке. Посмотрел на небо, где таяла в рассвете чистая, ясная луна.

И старый медник улыбнулся в седую бороду — так улыбаются люди, которые наконец-то могут передать свою самую важную, самую тайную работу в хорошие руки. И спать спокойно.

Спи и ты.

Луна начищена. Дорога видна. Город под ней дышит ровно.

Все хорошо.

В Торжке ночь ложится на воду раньше, чем на крыши.

Сначала темнеет Тверца — делается густой, как остывший чай, тяжелой, будто под ней кто-то большой перевернулся во сне и потянул реку на себя, точно одеяло. Потом гаснут окошки на Тверецкой набережной, одно за другим, и последним всегда — бабушкино. Потому что бабушка Пелагея шьет золотом. А золотое шитье, говорит она, торопливости не терпит; его при спешке видно — стежок косой, и весь узор косится, ковыляет, как гусь по льду.

Устинья не спит.

Лежит на печи, слушает, как за занавеской бабушка тянет из ткани нитку — ту самую, крученую, что горит даже в темноте слабым, сытым огоньком. Скрип пялец. Вздох. Опять скрип. На пяльцах — рукав к чьему-то праздничному наряду, недошитый, с прорехой в золотом узоре, куда еще не легли последние стежки. Красиво. Хотя, если честно, скучновато — сколько можно смотреть на один рукав.

А потом в форточку постучали.

Не ветка (ветки тут, на набережной, до окна не дотягиваются — бабушка все спилила еще весной, ворчала на них целую неделю). Не дождь. Стук был аккуратный, круглый, будто кто-то водил по стеклу наперстком. Тук. Тук-тук. И тоненький голос — вежливый до невозможности:

— Хозяюшки, отворите. По делу я. По ночному, по срочному.

Устинья свесила голову. Бабушка уже спала — уронив руки на пяльцы, посапывая так, что дрожал фитилек в лампадке. Значит, отворять придется самой.

На подоконнике сидел мотылек. Огромный, с ладонь, серо-серебристый, и крылья у него были не просто крылья — а вышитые. Взаправду вышитые: по краю шел золотой узор, стежок к стежку, точь-в-точь бабушкина работа, только мельче, тоньше, будто шил кто-то с иголкой не толще ресницы.

— Ты кто? — шепнула Устинья.

— Я-то? — мотылек сложил крылья, поклонился. — Я Пряха. Ночной. Латаю, знаешь, всякое, что за день продырявилось. Небо, например. Тишину. Сны, если у кого протерлись. — Он вздохнул совсем по-человечьи. — Только сегодня беда. Прореха на луне.

— Где-где?

— На луне. Гляди сама.

Устинья глянула — и правда. Луна над Торжком висела кривая, будто кто-то отхватил от нее ломоть. И не тучей закрыло, нет: сквозь дырку в лунном боку сочилась чернота, и оттуда, из этой прорехи, тонюсенькой струйкой утекал вниз, к реке, лунный свет — как молоко из треснувшей крынки. Капал на Тверцу. И река в тех местах гасла, темнела, глохла.

— Если до рассвета не заштопать, — сказал Пряха тихо, — свет весь вытечет. И утро придет серое. Не сегодня — так завтра, послезавтра. По капле, по капле — а потом однажды и вовсе рассвета не будет. Просто ночь. Навсегда.

В груди у Устиньи что-то дернулось — как рыба на крючке.

— А заштопать чем?

— Золотой ниткой. Настоящей, крученой. У других такой нет, а у бабушки твоей — есть. Только просить надо самой хозяйке, а она спит. И будить нельзя — разбуженный мастер злую нитку ссучит, кривую, такой не залатаешь.

Устинья слезла с печи. Половица под ногой охнула. За занавеской бабушка Пелагея спала над своим рукавом, и в лунном — том, что еще остался, — свете седые ее волосы отливали тем же золотом, что и нитка на пяльцах.

— Возьми, — сказал Пряха. — Возьми одну. Она разрешит. Она добрая, я знаю, я к ней третью зиму в форточку стучусь.

Девочка потянулась к пяльцам. Пальцы дрожали. Нитка была теплая — живая почти, — и когда Устинья отделила от мотка один волосок, тот вспыхнул ярче, будто обрадовался, что понадобился.

— А как я туда? — она задрала голову к окну, к кривой луне. — Я ж не летаю.

— Зато я летаю, — сказал Пряха. — А ты держи нитку и не отпускай. Остальное — мое.

Он подставил спину. Устинья — вот чудо-то — стала легкой, будто и сама из лунного молока. Или это Пряха стал большим? Кто разберет ночью. Они выскользнули в форточку, поднялись над спящей набережной, и Торжок распахнулся под ними весь — с кубышками церквей, с горбатым мостом через Тверцу, с темной громадой Борисоглебского монастыря на горе, где даже ночью пахло мелом и старым камнем. Внизу спала улица Дзержинского. Спал рыночек. Спал кот на крыше пряничной лавки — рыжий, толстый, и во сне дергал лапой, будто и ему что-то снилось про мышей да про сметану.

Выше, выше. Река стала ниточкой. Крыши — камешками. А луна — вот она, рядом, огромная, шершавая, как непропеченный каравай, и в боку у нее — та самая прореха, рваная, злая, и из нее тянет холодом и утекает свет.

— Штопай, — выдохнул Пряха. — Как бабушка учила. Ты ж видала.

Устинья видала. Тыщу раз. Стежок вперед, назад, поддень, затяни — не туго, не слабо, а чтоб дышало.

И она стала штопать.

Золотая нитка ложилась в лунную прореху стежок к стежку. Поначалу криво — руки-то тряслись, — а потом ровнее, ровнее, и Устинья вдруг перестала бояться. Штопала и приговаривала тихонько, как бабушка: «Спи, лунушка, спи, не теки, не капай, до утра доживи». Прореха затягивалась. Свет перестал утекать. А там, где стежки легли, луна засветилась даже ярче прежнего — золотой строчкой, аккуратной, красивой.

Когда она затянула последний узелок, вся луна вспыхнула — тепло, сыто, — и вниз, на Торжок, на Тверцу, на спящие крыши хлынул свет. Чистый. Полный. Река засеребрилась вся, до последней волны.

— Ну вот, — сказал Пряха, и голос у него был какой-то мокрый. — Вот и залатали. Мастерица.

Обратно летели тихо. Устинья зевала. Глаза слипались — так слипались, что она уж и не помнила, как оказалась на печи, под лоскутным одеялом. Только успела подумать: а нитку-то, нитку я истратила, что бабушке скажу.

Утром рукав на пяльцах был дошит.

Весь, до последнего стежка — и в том месте, где вчера зияла прореха в узоре, лежала золотая строчка, ровная, красивая, чуть ярче остальных. Бабушка Пелагея разглядывала ее и хмурилась, и улыбалась, и снова хмурилась.

— Устя, — сказала наконец. — Ты ночью не вставала?

— Не-а, — соврала Устинья. И тут же покраснела до ушей — врать она не умела совсем.

Бабушка ничего не сказала. Только подошла, поцеловала в макушку, пахнущую сном, и шепнула на ухо — так, будто и сама всю жизнь это знала:

— Спасибо, что залатала. И луну. И рукав.

А на форточке, снаружи, сидел серо-серебристый мотылек и грелся в утреннем солнце. Крылья у него были вышиты золотом — стежок к стежку, точь-в-точь торжокская работа. Посидел. Потянулся. И улетел спать — до следующей ночи, до следующей прорехи. Ведь ночей много. А хороших мастериц — мало.

В Кунгуре ночь приходит с реки.

Сначала стихает Сылва — широкая, ленивая, она к полуночи перестает бормотать под мостом и делается гладкой, как черное стекло. Потом умолкает Ирень, ее сестра поменьше и посварливее. А уже за реками ложится и сам городок: купеческие особняки на Гоголевской, каменный Гостиный двор с его гулкими арками, Тихвинская церковь на пригорке — все поджимает под себя темные улочки и засыпает.

Все, да не все.

Симе не спалось. Второй час, третий — кто их считал. Она лежала на бабушкиной высокой кровати, под периной, которая пахла лавандой и чуть-чуть — печным дымом, и слушала, как за окном капает. Кап. Пауза. Кап-кап. В сентябре-то откуда капель? Но капало упрямо, будто где-то совсем рядом таял кусочек зимы, забытый с прошлого года.

Бабушкин дом стоял на самом краю улицы Гоголя — том краю, что сползает к реке, а за рекой, если приглядеться, чернела гора. Ледяная. Так ее и звали, безо всякой выдумки: под горой пряталась пещера, вся из льда и камня, и туда летом возили любопытных с фотоаппаратами. Сима бывала. Днем это красиво и немножко скучно: холодно, гид говорит цифры, лед как лед.

Но ночью гора смотрела иначе. Как живая.

Кап.

Сима села. И увидела.

На наружном подоконнике, прямо за стеклом, сидел зверек — маленький, белее сахара, с черным кончиком хвоста и двумя бусинами глаз. Горностай. Усы у него заиндевели, будто он только что сунул мордочку в морозильник, и с каждого уса свисало по крохотной льдинке. Он поднял лапку и постучал. Тук-тук. Вежливо так, как стучат к хорошим знакомым.

— Ты чего, — прошептала Сима. — Тебе холодно, что ли?

— Мне-то? — Горностай фыркнул, и льдинки на усах звякнули. — Мне холодно не бывает, я ж с Ледяной. А вот пещере — плохо. Пещера тает, девочка. И если сегодня ей никто не споет, к утру от нее останется одна мокрая яма.

Сима моргнула. Говорящий горностай — это, конечно, странно. Но в час ночи, когда весь Кунгур спит и капает несуществующая капель, странному как-то больше веришь, чем днем.

— А почему я? Я петь не умею.

— Умеешь, — сказал зверек уверенно. — Ты просто пока не знаешь, что умеешь. Идем. Мост подождет, луна не вечная.

Окно открылось само — тихо, без скрипа, будто дом был заодно с горностаем. Сима сунула ноги в валенки (бабушка всегда ставила их у кровати, ворчала: «полы студеные»), накинула платок и — сама не поняла как — оказалась на улице.

Ночной Кунгур был чужим и своим одновременно.

Фонари на Гоголевской горели через один, желто и сонно, и каждый держал в кулаке маленький кружок света. За кружком начиналась темнота — мягкая, шерстяная, пахнущая палыми листьями и рекой. Горностай бежал впереди, белой запятой скользя по мостовой, и оглядывался: не отстала ли. Мимо проплыл дом купца, где теперь висела табличка про какой-то музей; мимо — старая пекарня, из подвала которой днем тянуло горячим хлебом, а сейчас пахло только остывшим камнем. Кот сидел на ее крыльце, серый в полоску, и проводил Симу взглядом — не удивился нисколько, будто девочки в валенках среди ночи ходили тут табунами.

К реке спускались проулком. Роса. Валенки сразу отсырели, но Сима не жаловалась. Мост через Сылву стоял в тумане по пояс — сам мост темный, а туман снизу подсвечен луной, и казалось, будто идешь по облаку, натянутому меж двух берегов.

— Не смотри вниз, — бросил горностай. — Река ночью любопытная. Засмотришься на свое отражение — и оно тебе что-нибудь наврет.

Сима все равно посмотрела. В черной воде плыла луна — целая, круглая — и рядом с ней, кажется, вторая Сима, только эта во сне и улыбалась. Девочка отвела глаза. Под ребрами шевельнулся мерзкий холодок; она прибавила шагу.

Гора надвинулась внезапно.

Вот только что была далеким черным горбом за рекой — и вот уже нависла, дышит в лицо холодом, и вход в пещеру зияет прямо перед ними: низкая арка, из которой сочился белесый свет и капало, капало, капало.

Внутри было царство.

Сима замерла на пороге. Своды уходили ввысь и терялись в темноте; со сводов свисали сосульки — не сосульки даже, а целые ледяные люстры, и в каждой дрожал, переливался лунный свет, хотя луна осталась снаружи. Стены поблескивали инеем, будто кто-то щедрой рукой рассыпал по камню толченое серебро. И всюду — вода. Капли срывались с потолка, били в лужи, и лужи росли, подбирались к ледяным колоннам, лизали их снизу. Колонны истончались на глазах.

— Видишь? — горностай уселся столбиком. — Тает. Раньше пещере пела Хозяйка. Каждую зиму, ровно в полночь, она заводила свою песню, и от той песни лед крепчал, звенел, рос вверх. А нынче Хозяйка уснула. Старая стала — забыла слова. А без слов и песни нет.

В глубине, у самой большой колонны, и вправду кто-то сидел.

Старушка. Крохотная, вся будто из снега слепленная, в шали из инея, с волосами, как седой туман. Она раскачивалась и беззвучно шевелила губами — искала, искала мелодию и не находила. По морщинистой щеке катилась слеза и тут же замерзала, повисала льдинкой.

— Не помню, — прошелестела Хозяйка, не поднимая головы. — Всю жизнь пела, а теперь — пусто. Как выметено. Спой мне, дитя, хоть что-нибудь. Хоть одну строчку, за которую можно ухватиться.

Сима сглотнула. В горле пересохло.

— Я не знаю вашу песню...

— А ты не мою пой. Свою.

И тут — странное дело — Сима вспомнила.

Не умом даже, а как-то горлом, грудью. Бабушка. Когда Сима была совсем маленькой и болела, бабушка садилась рядом, клала прохладную ладонь ей на лоб и пела — тихо, чуть в нос, все время сбиваясь с мотива. Про то, как "баю-баюшки, засыпает наш городок, спит и Сылва, спит и Ирень, спит под горкой ледяной зверек". Сима думала, что забыла ее напрочь. Оказалось — нет. Оказалось, песня все это время лежала где-то внутри, свернувшись клубком, и ждала.

Сима запела.

Сначала совсем тихо, стесняясь. Голос дрожал и срывался. Но пещера подхватила — своды загудели низко, ласково, каждая сосулька зазвенела на своей ноте, и получилось так, будто поет не одна девочка в мокрых валенках, а целый хрустальный хор. Сима осмелела. Голос окреп, полился ровнее.

И лед ответил.

Капли — те, что падали вниз, — вдруг замедлились. Замерли в воздухе крохотными звездами. А потом медленно, будто раздумав падать, поползли обратно вверх, к потолку, и там застыли новым инеем. Лужи отступали. Колонны, что таяли на глазах, наливались, крепли, тянулись к сводам. Пещера дышала холодом — но теперь это был живой, добрый холод, тот, что бывает в самое ясное зимнее утро, когда снег хрустит и небо звенит.

Хозяйка подняла голову.

— Вот же оно, — выдохнула она, и льдинка-слеза на ее щеке блеснула и рассыпалась искрами. — Вот эта строчка. "Спит под горкой ледяной зверек". Как я могла забыть... Спасибо, дитя. Ты вернула мне мою зиму.

— Это бабушкина песня, — честно сказала Сима. — Не моя.

— А теперь и твоя. Песни, знаешь, ничьи. Они как этот лед — живут, пока их поют.

Хозяйка протянула тонкую руку и коснулась ближайшей колонны. От колонны отделилась снежинка — большая, узорчатая, каждый лучик резной, будто наличник. Снежинка подплыла к Симе и легла ей в ладонь. И — не растаяла. Лежала себе, холодная и легкая, и от нее по руке разливалось тихое, сонное тепло.

— Она не тает, — сказала Хозяйка. — Пока помнишь песню — не растает. А забудешь — придешь, я напомню. Я теперь долго не усну. Ступай, дитя. Луна уже клонится, а тебе спать.

Обратно дорога была короче — так всегда бывает, когда возвращаешься домой.

Туман над Сылвой поредел. Горностай бежал рядом, уже не торопясь, и хвост его белой запятой мелькал среди сонных фонарей Гоголевской. У бабушкиного крыльца зверек остановился.

— Ну, — сказал он. — Дальше сама. И знаешь что? Ты хорошо пела. Даже когда думала, что не умеешь.

— Мы еще увидимся?

— Зимой, — фыркнул он, и льдинки на усах звякнули напоследок. — Как выпадет снег, посмотри на гору. Если она будет белая и тихая — значит, все хорошо. Значит, кто-то ей поет.

Окно снова открылось само.

Сима забралась под перину. Валенки, влажные от росы, стояли у кровати — единственное доказательство, что все это было взаправду. Ну, еще снежинка. Она лежала на подушке рядом, светилась изнутри бледно-голубым и не таяла, хоть щека Симы была теплой-теплой.

За окном больше не капало.

Город спал — весь, целиком: и Сылва, и Ирень, и Гостиный двор, и кот на крыльце пекарни, и гора Ледяная за рекой, укрытая своей хрустальной тишиной. Спала бабушка в соседней комнате, тихо посвистывая носом. Спала где-то в глубине горы старая-старая Хозяйка, и снилась ей, наверное, песня.

Сима закрыла глаза.

И, засыпая, все повторяла — не губами уже, а где-то внутри, там, где живут все самые важные слова: "баю-баюшки, засыпает наш городок... спит и Сылва... спит и Ирень..."

Спала.

После полуночи Коломенский посад делается ненастоящим.

Днем — обычный: куры, велосипеды, тетки с ведрами вишни, музей, куда возят автобусами москвичей. А ночью Полянская улица снимает с себя все лишнее, как снимают тесную обувь, и остается босая, лунная, тихая. Яблони стоят по колено в молоке — не в настоящем, конечно, а в том белесом свете, что стелется от земли. Пахнет печеными яблоками. Всегда, в любой месяц, даже зимой; такой уж это посад — насквозь пропитанный яблоком, как старая доска — олифой.

Уле не спалось.

Она лежала на бабушкиной высокой кровати, в доме номер, которого я вам не скажу — бабушка не любит, когда сообщают адрес, — и слушала, как за стеной тикают ходики, а во дворе кот Каштан гоняет кого-то невидимого. Завтра сентябрь. Завтра, значит, все: и речка Коломенка, куда бегали с Танькой, и теплые доски крыльца, и вечера, когда бабушка выносила во двор блюдце пастилы и они ели ее молча, глядя, как гаснет небо над Пятницкими воротами.

Лето кончилось. И Уле было до слез обидно, что она не запомнит его как следует. Забудет запах. Забудет, какая была вода.

В окно постучали.

Не ветка — ветки стучат сухо, костяно. Это было мягкое, живое тюк-тюк, будто кто-то трогал стекло пальцем. Уля привстала. За окном, в темноте, висел мотылек. Только не серый и не бурый, как те, что бьются об лампу, а весь из света — словно кто-то вырезал крылышки из лунной дорожки и запустил летать.

— Ты кто? — шепотом спросила Уля, отодвигая шпингалет.

Мотылек не ответил. Мотыльки вообще неразговорчивы. Но он влетел, покружил у Улиного носа — тепло, будто от свечки, — и потянул к двери. Обернулся. Подождал. Опять к двери.

За Улей увязался Каштан.

Они вышли на Полянскую втроем: девочка в накинутом на ночнушку бабушкином платке, кот и летучий огонек. Улица была пуста и огромна. Фонарь на углу горел вполнакала — берег силы до утра. Церковь Николы на Посаде плыла в туманце белым кораблем, и купола ее казались не золотыми, а серебряными, лунными. Где-то далеко, на реке, вздохнула баржа.

Мотылек вел вдоль заборов, мимо спящих георгинов, мимо колонки, мимо лавочки, на которой днем сидят старухи и все про всех знают. Свернул в проулок. И тут Уля услышала это.

Ложку.

Кто-то мешал в большом тазу — мерно, терпеливо; так мешают только очень старые руки, которым спешить давно некуда. Дзынь. Дзынь. И запах — не яблочный уже, а другой, тоньше. Так пахнет снег в первую минуту, когда он еще летит и не лег. Так пахнет молоко из кринки. Так пахнет луна, если ее, конечно, можно понюхать.

В конце проулка стоял домишко, которого Уля здесь отродясь не видела. Кривой, с одним окном, и в окне — свет. Не электрический. Живой, качающийся.

Дверь открылась сама.

Внутри было тесно и жарко. Медные тазы, тазики, тазочки. Полки до потолка, а на них — банки, банки, банки, и в каждой что-то мерцало: где голубое, где розовое, где вовсе непонятного цвета. За тазом, на низкой скамеечке, сидела старушка — маленькая, круглая, в переднике, с лицом добрым и мятым, как печеное яблоко. Мешала лопаткой густую белую массу, и от массы шел тот самый лунный дух.

— А, — сказала старушка, не оборачиваясь. — Уля с Полянской. Заходи, раз мотылек привел. И кота впусти, чего он в дверях топчется.

— Вы... кто? — Уля переступила порог.

— Пелагея. Кондитерша ночная. — Старушка наконец подняла глаза, и глаза были совсем молодые, светлые. — Пастилу варю. Только не яблочную, как в музее у вас. А лунную. Из самого света.

Она кивнула на окно. Уля посмотрела — и ахнула.

Луна стояла низко, над самыми крышами, и была она нехороша. Не круглая, ясная, а какая-то помятая, тусклая, с кислым зеленоватым отливом — так выглядит человек, которому всю ночь не давали уснуть.

— Видишь? — вздохнула Пелагея. — Кислая. Не сходит с неба, а надо бы. Ей давно на покой пора, за реку, спать. А она виснет. Знаешь почему?

Уля мотнула головой.

— Пастила у меня не сладится. — Старушка постучала лопаткой о край таза. — Свет лунный — он ведь холодный, пресный. Чтоб пастила вышла и луна успокоилась, надо ложку. Одну ложку прошлогоднего лета. Солнышка сбереженного. Я его загодя припасаю — в банке, на нижней полке, под самой печкой держу, чтоб не остыло. А нынче хвать — нету банки. Укатилась. Без нее пастила не сварится, а не сварится — луна не уснет. А не уснет луна — и посад весь не уснет, и ты, деточка, до утра проворочаешься. Оно тебе надо?

— Не надо, — честно сказала Уля.

И тут Каштан, паршивец, отвел глаза. Слишком старательно принялся умываться. Уля этот взгляд знала.

— Каштан. Ты банку катал?

Кот умылся еще усерднее.

Они искали втроем — Уля на карачках, Пелагея со свечой, мотылек под лавками. Банку нашли за поленницей, в самом углу, куда ее и загнала кошачья лапа: маленькую, пузатую, теплую даже на вид. Внутри плескалось что-то золотое, медовое, и когда Уля взяла банку в руки — по ладоням разлилось тепло. То самое. Крыльцо. Доски. Речка Коломенка в полдень.

— Оно, — прошептала она. — Это же наше лето.

— А чье ж еще, — усмехнулась Пелагея. — Все лето с посада ко мне стекается. Каждый погожий денек, каждый смех детский, каждый вечер теплый — все в банку. А я потом раздаю обратно. Понемножку. Ложками. Ну, давай.

Уля сама зачерпнула. Одну ложку — не больше — и опустила в белую массу.

И таз вспыхнул.

Не огнем — светом; теплым, золотисто-белым, будто в медную посудину разом упало и солнце, и луна, и помирились. Масса загустела, порозовела по краям, пошла тем самым духом — снег, молоко, яблоко, — и Пелагея заработала лопаткой быстро-быстро, приговаривая что-то не по-русски, а может, и вовсе без слов.

За окном луна дрогнула. Разгладилась. Кислая зелень сошла с нее, как сходит обида с наплакавшегося лица, и стала луна круглой, ровной, сонной. Зевнула — Уля могла бы поклясться, что зевнула, — и поползла вниз, за колокольню, за реку, спать.

— Ну вот, — Пелагея выложила готовую пастилу на доску, отрезала ломтик и подала Уле. — За труды. Ешь, деточка. Да домой ступай, покуда я тут приберусь.

Пастила была легкая, как облако, и теплая изнутри. Уля откусила.

И все лето вернулось разом. Вкус воды из-под колонки. Танькин смех. Запах нагретых досок. Бабушкино блюдце на крыльце и небо над Пятницкими воротами. Не забудется. Оказывается, оно теперь тут, внутри, — сбереженное, как то солнышко в банке.

Домой Уля шла и не помнила как. Мотылек светил впереди. Каштан трусил рядом, виноватый, но довольный. Полянская спала. Луны на небе уже не было — ушла на покой, — и от этого сделалось так тихо и мягко, что глаза сами закрывались на ходу.

Утром бабушка нашла внучку спящей поперек кровати, в платке, с яблочным — так решила бабушка — духом на губах. За окном стоял первый день сентября, ясный, весь в паутинках. На подоконнике, неизвестно откуда, лежал ломтик пастилы. Белый, легкий.

Бабушка попробовала краешек. Задумалась. И почему-то вспомнила свое лето — давнее, дальнее, — речку, доски крыльца, и смех, которого не слышала лет шестьдесят.

А под лавкой, свернувшись, спал Каштан. И улыбался во сне — как умеют улыбаться только коты, которым нынче ночью крепко влетело, но все обошлось.

Ночь в Плесе тихая до звона в ушах.

Волга внизу дышит туманом — медленно, ровно, будто под водой уснул кто-то очень большой и сопит себе в усы. Фонарь на набережной один. Он моргает, как старик, которому давно пора спать, да все что-то держит.

Мила не спит.

Она лежит на бабушкиной кровати с продавленной пружиной, которая впивается точнехонько под левую лопатку, и считает. Не овец — овцы дуры, от них только хуже. Она считает доски на потолке. Двенадцать целых и две обломанных. Она знает их наизусть. Вторую неделю знает.

Потому что вторую неделю не спит.

Все из-за того разговора на кухне, который она слышать была не должна, но услышала — стены-то в старом доме на улице Луначарского тонкие, дышишь в одной комнате, а слыхать в трех. Папа сказал маме: «В сентябре переезжаем окончательно. В большой город. Бабушку зовем с собой, да разве ж ее отсюда вытащишь. Приросла». И мама что-то ответила, тихо, а Мила уже не слушала. В груди у нее что-то дернулось — резко, как рыба, когда ее вздергивают из воды на леске.

Уехать. Насовсем.

И вот теперь она боялась одного: что забудет. Забудет, как пахнет этот дом — смолой, сушеной мятой и чуть-чуть Волгой. Забудет, как бабушка окает, растягивая «хорошо-о-о», будто мажет по хлебу мед. Забудет спуск с Соборной горы, где ступеньки стерты миллионом ног, и гору Левитана, и как чайки орут по утрам, словно их режут.

Забудешь — и все. Как будто не было.

Вот от этого и не спалось.

И вдруг — скрип.

Мила села. Скрип шел с реки. Ровный, деловитый: скрип-плюх, скрип-плюх. Уключины. Кто-то греб внизу, у самой набережной, хотя какой дурак поплывет по Волге в час ночи, да еще в такой туман, что своих коленок не видать.

Она натянула бабушкины галоши прямо на босу ногу — свои искать было лень — и, придерживая скрипучую дверь, чтоб не разбудить, выскользнула во двор.

Туман.

Он стоял стеной, теплый и молочный, и пах почему-то не рекой, а свежим бельем, которое только сняли с веревки. Мила спустилась по деревянной лесенке к воде. Фонарь на набережной проводил ее тусклым глазом. Дебаркадер тонул в тумане, будто его и не было.

А у самых мостков стояла лодка.

Обычная плоскодонка, старая, с облупившейся зеленой краской. Но на носу ее горел фонарик — не электрический, а вроде свечного, с живым, качающимся огоньком. А на корме, поджав хвост и очень прямо, сидел кот.

Серый. Огромный, как хороший тулуп. С белым пятном на груди — точь-в-точь манишка у дирижера.

— Долго же ты, — сказал кот.

Мила не удивилась. Ночью, в тумане, когда две недели не спишь, удивляться сил уже нет. Она только спросила:

— Ты меня ждал?

— Я всех несонных жду, — кот зевнул, показав розовую пасть и мелкие острые зубы. — Работа такая. Меня Пров зовут. Я лодочник.

— А куда возишь?

— На тот берег. — Кот кивнул в туман, где не было ни зги. — Там уже утро.

Мила посмотрела туда. Ничего. Молоко и молоко. Но откуда-то из глубины тумана и правда сочился слабый свет — розоватый, теплый, какой бывает за минуту до того, как солнце покажет краешек над Волгой.

— Утро? Сейчас? Ночь же.

— Здесь ночь, — терпеливо объяснил Пров. — А там — всегда утро. Для тех, кто устал ждать свое. Садись, довезу.

Она занесла ногу над лодкой. И остановилась.

— А это... дорого?

Кот прищурил желтый глаз.

— Денег не беру. Мышей тоже, я сыт. — Он помолчал. — Плата другая. На том берегу светло, а свет тяжелого не любит. Так что тяжелое надо оставить здесь. На берегу. Одну вещь. Самую тяжелую, какую в себе носишь.

— Как это — оставить?

— Назвать. Вслух. Отдать туману — он все уносит. Что назовешь, то и снимешь с плеч. Ну?

Мила стояла одной ногой на мостках, другой над черной водой, и молчала.

Самое тяжелое.

Она знала, что это. Оно и спать не давало. Слова были прямо тут, на языке, круглые и холодные, как галька.

— Я боюсь забыть, — сказала она наконец. И голос ее в тумане прозвучал совсем маленьким. — Мы уезжаем. Насовсем. И я забуду. Как бабушка окает. Как дом пахнет. Как гора Левитана в тумане тонет. Все забуду, и будто ничего и не было.

Туман шевельнулся.

Вот честно — шевельнулся. Будто вздохнул. Молочная стена качнулась, потянулась к Миле длинным зыбким пальцем, коснулась ее щеки — мягко, как варежка, — и вобрала в себя ее слова. Мила почувствовала, как из груди уходит тяжесть. Та самая рыба на крючке — соскользнула, ушла в глубину, только круги по воде.

Стало легко. Так легко, что она чуть не села мимо скамейки.

— Вот и славно, — сказал Пров и взялся за весла лапами (как — Мила не поняла, а спрашивать не стала). — Держись.

Скрип-плюх. Скрип-плюх.

Лодка вошла в туман, и берег с одиноким фонарем растворился за спиной. Кругом было бело и тихо, только весла работали да где-то очень далеко звонил колокол — не тревожно, а будто просто отсчитывал: спи, спи, спи.

А потом впереди развиднелось.

Туман истончился, порозовел — и Мила ахнула. Перед ней лежал берег. Только не чужой. Ее берег. Тот же Плес — Соборная гора, деревянные домики, колокольня — но весь налитой утренним светом, розовым и золотым, таким, что глазам сладко. По воде бежала солнечная дорожка. Пахло свежим хлебом и рекой.

— Красиво, — прошептала Мила.

— Гляди хорошенько, — сказал Пров, перестав грести. — Это тебе. Насовсем.

— Как — насовсем? Я ж все равно забуду...

Кот повернул к ней большую серую голову. Глаза у него были желтые и очень старые.

— Дурочка, — сказал он, но не обидно. — Ты боялась забыть — а тумана-то что попросила унести? Не память. Страх. Страх забыть — вот что я утопил. А память, — он мотнул усами в сторону золотого берега, — она никуда не денется. Она у тебя теперь тут, на том берегу. Заскучаешь в своем большом городе — закроешь глаза, и вот он, Плес. Утренний. Твой. Хоть каждую ночь приезжай.

Мила смотрела на светящийся берег и вдруг поняла: он и правда никуда не исчезнет. Его нельзя забыть — как нельзя забыть, что у тебя две руки.

В груди сделалось тепло и тихо.

— Спасибо, Пров.

— Не за что. Работа такая. — Кот развернул лодку. — А теперь спать. Утро на том берегу — оно для того и есть, чтоб на этом берегу спалось.

Скрип-плюх. Скрип-плюх.

Мила и не заметила, как задремала под этот звук, привалившись к теплому кошачьему боку. Пахло свежим бельем. Колокол считал где-то: спи, спи, спи.

Она проснулась в бабушкиной кровати.

За окном сипло орали чайки — утро, самое обычное плесское утро. Пружина все так же впивалась под лопатку. Галоши стояли у порога, и — вот странно — были мокрые. С прилипшей к боку речной травинкой.

А на подоконнике, свернувшись в серый тулуп с белой манишкой, спал кот. Соседский, наверное. Бабушка потом сказала — приблудный, ходит по всему берегу, никто его толком не знает, зовут вроде Пров.

В сентябре они уехали.

В большом городе было шумно и высоко. Но каждую ночь, стоило Миле закрыть глаза, туман тихонько раздвигался — и вот он, ее берег. Розовый, золотой, с солнечной дорожкой по Волге. И серый кот на корме зевал и говорил: «Долго же ты. Садись, довезу».

И она спала. Крепко-крепко. До самого утра.

В Тарусе туман приходит с Оки первым — раньше сна, раньше даже темноты. Он поднимается от воды медленно, лениво, будто ему некуда спешить; цепляется за яблони на Воскресенской горе, обтекает старую водонапорную башню, ложится на крыши деревянных домиков вдоль улицы Луначарского. К полуночи весь городок стоит по колено в молоке. Тихо. Только где-то на набережной скрипит непривязанная калитка да капает с водосточной трубы — кап. Еще раз — кап.

Устя не спала.

Она лежала на высокой бабушкиной кровати, слушала этот кап и думала об одной глупости, которая на самом деле была совсем не глупость, а горе. Бабушка забыла колыбельную. Ту, с которой Устя засыпала сколько себя помнила, — про речку, что баюкает камушки, про звезды, которые считает старый сом на дне. Вечером бабушка села на край кровати, открыла рот — и остановилась. «Баю, речка... баю...» — а дальше? Дальше пусто. Слова осыпались у нее из памяти, как бусины с порванной нитки. Она сидела, беззвучно шевелила губами и виновато улыбалась, и от этой улыбки Усте стало так тошно, что хоть плачь.

Она и заплакала. Тихонько, в подушку, чтобы бабушка не услышала за стенкой.

А потом встала.

Зачем — сама не знала. Ноги сами вынесли ее на крыльцо, в холодную сырость, в этот туман, пахнущий тиной, палыми яблоками и почему-то — печным дымом, хотя ни одна печь в округе давно не топилась. Босиком по мокрой траве, вниз по горе, к реке. Дощатые ступеньки спуска были скользкие и теплые — вот странность: ночь холодная, а дерево под ногами будто нагрето солнцем.

У причала горел фонарь.

Один. Обыкновенный, керосиновый, на длинном крюке. Только крюк ни к чему не был привязан — фонарь висел прямо в воздухе, над самой водой, и свет его не разгонял туман, а как-то мягко в нем тонул, превращая все вокруг в желтое сияющее облако.

Под фонарем качалась лодка. Маленькая, плоскодонка, каких на Оке сотни. А в лодке сидел кот.

Большой, серый, с белым галстучком на груди и с такими глазами, что Устя сразу поняла: спорить бесполезно. Кот держал в лапах вторую лапу — то есть чинно сложил их, как приказчик за прилавком, — и смотрел на нее в упор.

— Долго же ты собиралась, — сказал он. Голос у него был низкий, чуть скрипучий, будто половица. — Я тут, между прочим, с одиннадцати.

Устя не удивилась. Ночью, в тумане, у реки — чему тут удивляться. Говорящий кот так говорящий кот.

— Вы меня ждали?

— Не тебя. Того, кто что-то потерял. — Кот зевнул, показав розовую пасть и мелкие острые зубы. — А это, знаешь ли, каждую ночь кто-нибудь да находится. Меня зовут Порфирий. Я перевозчик.

— Через реку?

— Через туман. Река — это для дневных. — Он похлопал лапой по мокрой скамейке напротив себя. — Садись, не май месяц. Хотя, впрочем, и не май. Октябрь.

Устя перешагнула через борт. Лодка даже не качнулась под ней — будто она весила не больше опавшего листа.

— Куда мы плывем?

— Туда, куда падает потерянное. — Порфирий взялся за весло — одно, кормовое, и повел им медленно, как ложкой в густом киселе. — Ты думаешь, куда деваются вещи, которые люди роняют? Не под диван. Не за подкладку. Вот эти — да. А другие — те, что нельзя пощупать, — падают в туман. Слова, которые не успели сказать. Имена, которые забыли. Мелодии. Первые снега, которые кто-то проспал. Все это оседает тут, на дне.

Лодка скользнула прочь от берега. И берег сразу пропал — весь, целиком, будто его смыло. Не стало ни причала, ни горы, ни фонарей на набережной. Только молочная муть со всех сторон да желтое пятно фонаря над головой.

И вода под лодкой была уже не вода.

Устя заглянула за борт — и ахнула. Внизу, в тумане, плыли вещи. Медленно, вперемешку. Одинокая детская варежка на резинке. Пожелтевшая фотография, с которой смотрел незнакомый военный. Ключ. Еще ключ. Обручальное кольцо, тускло блеснувшее и утонувшее. Голоса — да, голоса тоже, они проплывали как рыбы, и если прислушаться, можно было разобрать обрывки: «...обязательно приеду...», «...ты только не болей...», «...прости меня, слышишь...».

От этих обрывков защипало в носу.

— Не смотри долго, — тихо сказал Порфирий, не оборачиваясь. — Затягивает. Некоторые тут часами висят над бортом, все свое выглядывают. А потом уж и не хочется на берег.

— А вы? Вы почему тут?

Кот помолчал. Весло сделало еще гребок.

— А я свое уже нашел, — сказал он наконец. — Давно. Теперь чужое ищу. Так честнее выходит.

Устя не поняла, но переспрашивать не стала. Есть вещи, про которые чувствуешь: лучше не надо.

— Ну. — Порфирий вдруг перестал грести, и лодка встала. — Что потеряла-то? Говори. Тут без спроса не найдешь — течение большое, все несет и несет.

— Колыбельную. — Устя сглотнула. — Бабушкину. Она ее забыла. Про речку, которая баюкает камушки. Я и сама половину слов не помню, а бабушка — совсем. Мы теперь без нее. Совсем без нее.

Порфирий поднял на нее желтые глаза. Долго смотрел.

— Это не потеря, — сказал он. — Это утечка. Разница есть. Потерянное лежит на дне и ждет. А то, что утекает из старой памяти, оно... — он поискал слово, — оно еще теплое. Оно не тонет. Оно поднимается. Смотри вверх.

Устя задрала голову.

И увидела.

Над лодкой, там, где полагалось быть небу, висели не звезды. То есть звезды, конечно, но каждая — теплая, живая, чуть дрожащая, как язычок свечи. И от некоторых тянулась вниз тонкая светящаяся ниточка. Как леска. Как паутинка.

— Каждая ниточка — чья-то забытая песня, — сказал кот. — Ищи свою. Ту, что потянется к тебе сама.

Устя встала в лодке. Протянула руки к небу — глупо, конечно, разве достанешь до звезды. Но одна ниточка вдруг качнулась. Потом еще. И медленно, будто нехотя, поплыла к ней сквозь туман — тонкая, золотая, теплая на самом кончике.

Она поймала ее двумя пальцами.

И в голове — сразу, целиком, без единой прорехи — зазвучало:

«Баю, речка, баю, спи,
Камушки на дне сочти.
Сом усатый сторожит,
Месяц по воде бежит.
Звезды в невод собери —
Спи до утренней зари...»

Все. Все слова. Все до одного. И даже бабушкин голос — тот, каким она пела раньше, не старый и не забывчивый, а молодой, с этой ее смешинкой на «баю».

Устя зажала ниточку в кулаке крепко-крепко.

— Плата, — напомнил Порфирий буднично. Он снова сидел приказчиком, лапки сложены. — Ты думала, задаром? За перевоз платят. Не деньгами — деньгами тут не берут. Теплым.

— У меня нет ничего теплого. Я босиком.

— Есть. — Кот прищурился. — Отдай мне одно воспоминание. Любое. То, что грело. Мне ведь тоже холодно на этой реке, девочка. Который год.

Устя задумалась.

И вспомнила: прошлым летом, на этой самой набережной, бабушка купила ей мороженое — эскимо, за одиннадцать рублей, в киоске у пристани. Они сидели на теплом парапете, болтали ногами над водой, и бабушка облизывала свое эскимо с таким же удовольствием, как Устя, и смеялась, и говорила: «Хорошо-то как, Устинька. Вот бы всегда так».

Это грело. Очень.

— Возьмите, — сказала Устя и, сама не зная как, вынула это воспоминание — будто теплый камушек из-за пазухи — и протянула коту.

Порфирий принял его в обе лапы. Прижал к белому галстучку. И зажмурился — так, что по всей серой морде разбежались морщинки удовольствия.

— Мороженое, — промурлыкал он. — Одиннадцать рублей. Теплый камень нагретый солнцем. Хорошая плата. Щедрая. — Он открыл один глаз. — Ты не бойся, ты его не забудешь. Оно у тебя останется. Просто теперь и у меня будет. Так это работает — теплое ведь не убывает, если делишь.

Лодка сама собой развернулась.

И туман начал редеть.

Проступил берег — сперва фонари на набережной, потом черные силуэты яблонь, потом лесенка спуска. Оку затягивало обычной, ночной, октябрьской мглой, и в ней уже не плавало ничего, кроме отражения луны — большой, желтой, чуть щербатой.

Плоскодонка ткнулась носом в мостки.

— Все, приехали. — Порфирий подставил лапу под невидимый фонарь, снял его с воздуха, как с крючка, и посветил Усте под ноги, чтоб не оступилась. — Иди. И ниточку не выпускай, пока до бабушки не донесешь. Донесешь — сама поймешь, что с ней делать.

Устя ступила на мостки. Обернулась.

— А вы завтра тут будете?

— Я всегда тут, — сказал кот. — Кто-нибудь да теряет.

И лодка отошла от берега — беззвучно, боком, — и туман сомкнулся за ней, как занавес. Только желтое пятнышко фонаря еще подрагивало где-то над водой. А потом и оно погасло.

Устя бежала домой в горку, и мокрая трава хлестала по щиколоткам, и она смеялась, сама не понимая чему, и кулак держала перед собой, как чашу с водой, боясь расплескать.

Бабушка спала.

Устя подошла тихо-тихо. Разжала кулак над ее седой головой — и золотая ниточка соскользнула с пальцев, легла бабушке на висок, на морщинки, растаяла в них, впиталась, как дождь в сухую землю.

Бабушка во сне пошевелила губами.

И запела. Совсем тихо, почти неслышно, не просыпаясь:

— Баю, речка, баю, спи... камушки на дне сочти...

Устя забралась под одеяло, прижалась к теплому бабушкиному боку. За окном стоял туман, и в тумане, где-то далеко внизу, на реке, качался кот с фонарем — перевозил чье-то потерянное к утренней заре.

Месяц бежал по воде.

Сом сторожил на дне.

И Устя уснула — раньше, чем допелась колыбельная. Так и не узнала, что сом в эту ночь наконец сосчитал все камушки. До единого. И тоже, довольный, заснул.

Спите и вы.

Ночь.

В Калининграде она приходит с реки — сползает с Преголи по улице Сергеева, обтекает трамвайные рельсы, ложится на кованые ворота ботанического сада и висит там, будто ей некуда больше идти. Туман здесь свой, местный, упрямый. Старожилы говорят: это дышит сам город, тот, прежний, которого уже нет.

Тимофей Ильич знал этот туман сорок один год. По запаху знал — сырая земля, ржавое железо теплиц, где-то сладко тянет от лип у центрального входа. Он служил тут сторожем с тех пор, как сад еще числился при университете, а оранжереи топили углем, и по ночам в котельной сидел глухой Аркаша и играл сам с собой в шашки.

Аркаши давно нет. И жены его, Веры, нет уже семь лет. А сад — вот он. Стоит.

Тимофей Ильич шел своим обычным кругом. От сторожки — мимо пруда с черной, как деготь, водой, где спали, спрятав головы под крыло, две кряквы; потом вдоль розария, укрытого на зиму лапником, к самой большой теплице — той, что немцы поставили еще в тысяча девятьсот четвертом, с чугунными ребрами и стеклянным горбом крыши, сквозь который луна лилась внутрь, как молоко в блюдце.

Фонарь у него был так себе. Мигал.

— Опять батарейка, — проворчал старик и стукнул фонарем по ладони. Свет вздрогнул, выправился. — То-то же.

И тогда его окликнули.

— Тимофей Ильич.

Он замер. Голос был низкий, чуть шершавый, с ленцой — так говорят люди, которым спешить решительно некуда. Старик обернулся, шаря лучом по дорожке.

На перевернутом глиняном горшке сидел кот. Большой, дымчатый, с ушами, драными в старых войнах, и глазами — двумя монетами, в которых плавала луна. Кот сидел так, будто просидел здесь весь век и еще немного собирался.

— Ты чего... — Тимофей Ильич сглотнул. — Ты чего разговариваешь?

— А ты слушаешь, — резонно ответил кот. — Раз в год слушаешь. Сегодня как раз такая ночь. Идем.

Старик стоял. Сердце — вернее, то, что у него там, в груди, под старым свитером, — дернулось коротко, как рыба, когда ее вынешь из воды. Он подумал было, что задремал в сторожке над чаем и теперь ему все это снится. Чай, кстати, остыл. Он его и горячим не допил.

— Ну идем, идем, — сказал он вслух — не то коту, не то себе. — Чего уж.

Кот спрыгнул мягко, без звука, и потрусил вглубь теплицы. Тимофей Ильич — за ним. Под ногами хрустел мелкий гравий; пахло влажным мхом, и еще чем-то — незнакомым, тревожно-сладким, от чего кружилась голова.

Они прошли пальмы, чьи листья висели в темноте, как черные ладони. Прошли кадки с фикусами. Свернули туда, куда Тимофей Ильич обычно и не совался ночами, — в дальний угол, к решетке, по которой карабкался вверх уродливый, весь в колючках, стебель. Селеницереус. Царица ночи. Днем — некрасивая коряга, палка палкой, посетители мимо проходят и не глядят.

А сейчас.

На стебле, в самой вышине, куда еле дотягивался лунный свет, раскрывался цветок. Огромный, белее снега, с сердцевиной, из которой лился слабый золотой свет — будто внутри кто-то держал зажженную спичку. Лепестки разворачивались медленно, один за другим, и от них по всей теплице плыл тот самый запах: ваниль, мед и что-то еще, для чего у людей нет слова.

— Раз в год, — тихо сказал кот, усевшись рядом. — Одну ночь. К рассвету завянет. Ты его сорок лет караулишь, а ни разу не видел, как он цветет. Все круги нарезаешь.

— Работа такая, — буркнул старик, не отрывая глаз от цветка.

— Она тебя спрашивает, — сказал кот.

— Кто?

— Она. Царица. Раз в год она задает один вопрос тому, кто окажется рядом в полночь. Ответишь верно — получишь то, чего у тебя нет. Ответишь неверно — ну, ничего не будет. Уйдешь как пришел.

Тимофей Ильич хмыкнул. Он не верил в такие вещи. Он верил в поливочный шланг, в градусник на стене и в то, что зимой печку в третьей теплице надо топить, а то фикусы померзнут. Но цветок светился, и кот говорил человеческим голосом, и туман за стеклами стоял стеной, и вся эта ночь была не отсюда.

— Ну, спрашивай, — сказал он цветку. И почувствовал себя дураком.

Золотой свет в сердцевине качнулся. И в голове у старика — не в ушах, а прямо в голове, тихо-тихо, — прозвучало:

"Кого ты потерял, того ли ты ищешь?"

Вот тебе и загадка.

Тимофей Ильич долго молчал. Луна ползла по стеклянной крыше. Кот вылизывал лапу, обстоятельно, никуда не торопясь. Где-то капнуло с листа — раз, другой.

Он думал о Вере. О том, как семь лет каждое утро просыпается и первую секунду ее не помнит, а на вторую — вспоминает, и вторая эта всегда хуже первой. Думал, что вот сейчас скажет: "Верни мне жену", — и, может, эта колдовская штука ее вернет, поставит рядом, теплую, живую, в том синем платке.

И понял, что соврет.

— Нет, — сказал он вслух, и голос дрогнул. — Я не ее ищу. Ее не вернуть, я знаю. Я... — он потер лицо ладонью, жесткой, в трещинах. — Я себя потерял. Того, каким при ней был. Мне бы его. На одну ночь.

В теплице стало совсем тихо. Даже капли перестали.

А потом цветок вспыхнул — мягко, тепло, залил все вокруг золотом, — и Тимофей Ильич увидел.

Сад. Тот самый, только не ночной, а летний, полуденный, зеленый до звона. По дорожке к оранжерее идет молодой парень в закатанной рубахе, с лейкой, и насвистывает — фальшиво, но счастливо. И навстречу ему от роз — женщина в синем платке. Смеется. Что-то говорит, машет рукой. Парень бросает лейку прямо на гравий — вон она, лежит, набок, вода течет — и бежит к ней.

Тимофей Ильич смотрел на самого себя. Молодого. Того, что был. И на Веру, живую, в самом ее смехе.

Он не заплакал. Просто стоял и смотрел, и в груди у него разжималось что-то, что было сжато семь лет.

— Он никуда не делся, — сказал кот тихо. — Тот, кем ты был при ней. Он в тебе. Просто ты его завалил кругами да чаем. А он тут. Все время был тут.

Видение погасло медленно, как гаснет за окном последний трамвай — сначала звук, потом свет. Остался цветок, уже чуть поникший, и лунная теплица, и запах.

— Спасибо, — сказал Тимофей Ильич. Кому — цветку, коту, ночи — он и сам не знал.

— Иди спать, старик, — зевнул кот и потянулся во всю длину. — Обход я доделаю сам. Уж как-нибудь.

— Ты-то? — Тимофей Ильич улыбнулся впервые за долгое время, и лицо от этого сделалось незнакомым, помолодевшим. — Ну гляди. Кряквы у пруда, за них отвечаешь.

— Разберусь с крякв... с кряквами, — с достоинством ответил кот и отвернулся.

Старик пошел к сторожке. Туман расступался перед ним, будто узнавал. На столе стыл чай — тот самый, недопитый; он вылил его, налил свежего, горячего, обжегся, засмеялся тихонько. Сел. Укрылся тулупом.

И уснул — крепко, без снов, впервые за семь лет.

А к утру, когда над улицей Сергеева поднялось бледное балтийское солнце и первый трамвай прогремел мимо ворот, царица ночи закрылась и завяла, как ей и положено. Никто из ранних посетителей и не глянул на нее — палка палкой, что с нее взять.

Только дымчатый кот сидел у теплицы, щурился на солнце и ждал следующей ночи. Их у него было еще много.

Спи и ты. Где-то в тумане цветет цветок, который помнит всех. И тебя — тоже помнит. Даже если ты сам себя пока забыл.

Ночь на Аптекарском острове пахнет мокрой землей и остывшим стеклом. Река Карповка к полуночи стихает совсем — ни моторки, ни голоса, только фонарь на набережной роняет в воду желтое пятно, и оно дрожит, будто ему тоже зябко.

Аня стояла у служебных ворот и не знала, зачем вообще согласилась.

Ночной сторож. Двадцать два года, недописанный диплом по геоботанике, бабушкина квартира на улице Профессора Попова — та самая, где до сих пор в прихожей висит ее плащ, и снять его никто не решается. Работу нашла по объявлению: «Требуется дежурный, Ботанический сад БИН РАН, ночные смены». Платили немного. Зато тихо. А тишины Ане в последний месяц хотелось так, как хочется пить.

Старик-охранник с проходной сдал ей связку ключей — тяжелую, будто гроздь железных плодов, — и ушел, шаркая, в сторону метро «Петроградская». «Обход раз в два часа, — бросил через плечо. — В четвертую оранжерею ночью особо не суйся. Там… ну, сама поймешь». И все. Ни объяснений, ни «спокойной смены».

Поймешь.

Она пошла по дорожке между корпусами. Гравий хрустел под кроссовками, и этот хруст был единственным разумным звуком в мире. Пальмовая оранжерея висела в темноте огромным стеклянным кораблем; сквозь запотевшие стекла угадывались черные веера листьев, застывшие, как декорация к спектаклю, который отменили лет сто назад. Луна стояла высоко — полная, наглая — и заливала крыши таким светом, что тени растений ложились на дорожки четкими, будто вырезанными ножницами.

В груди у Ани что-то дернулось, как рыба на крючке. Не страх. Скорее — предчувствие, для которого у нее пока не было имени.

Четвертая оранжерея пряталась в глубине сада, за прудом с кувшинками. Низкая, старая, с чугунным каркасом еще, наверное, дореволюционным. На двери — табличка, эмаль облупилась: «Суккуленты и кактусы». Аня не собиралась туда идти. Честно. Но из-под двери сочился свет — не электрический, а какой-то молочный, живой, — и этот свет позвал ее так же просто, как зовут по имени.

Она повернула ключ.

Внутри было тепло и влажно, пахло чем-то невозможным — не то ванилью, не то далеким морем, не то сном, который снился в детстве и забылся к утру. Ряды колючих силуэтов уходили в полумрак. А в центре, на старом деревянном стеллаже, между горшками стоял ОН.

Огромный, нелепый, костлявый кактус. Плети его свисали через край, как спутанные веревки. И на одной из плетей набухал бутон — размером с два кулака, белый в лунном свете, тугой, будто вот-вот лопнет от того, что держит внутри.

— Selenicereus grandiflorus, — сказал кто-то сипло. — «Царица ночи». Цветет одну ночь в году. Ты, между прочим, вовремя.

Аня обернулась так резко, что чуть не сшибла лейку.

На подоконнике сидел кот. Рыжий, немолодой, с драным ухом и глазами цвета крепкого чая. Хвост он обернул вокруг лап аккуратно, по-хозяйски.

— Меня зовут Пыльник, — представился кот, и не подумав удивиться ее удивлению. — Я тут, можно сказать, штатный. Ловлю мышей, слежу за влажностью, разговариваю по ночам — но только с теми, кто пришел не случайно. Ты пришла не случайно.

— Я… я вообще-то по объявлению, — глупо сказала Аня.

— Все приходят по объявлению, — кот зевнул, показав розовое небо. — А остаются по другой причине.

Она села прямо на пол, на холодную плитку. Ноги не держали — не от испуга, а от той странной легкости, что бывает, когда падаешь во сне и знаешь: не разобьешься.

— И какая причина у меня? — спросила она.

Пыльник спрыгнул на стеллаж, прошелся вдоль бутона, обнюхал его, будто проверял готовность.

— Царица цветет до рассвета, — сказал он тихо, уже без насмешки. — Ровно одну ночь. И тот, кто дождется, когда она раскроется вся, до последнего лепестка, — получает право сказать одно слово тому, кого больше нет рядом. Не вернуть. Вернуть нельзя, даже не проси. А вот сказать — можно. То самое, что не успел.

В оранжерее стало очень тихо. Так тихо, что слышно было, как капает конденсат со стекла: кап. Еще раз — кап.

Аня смотрела на бутон и думала о бабушке.

О том, как та учила ее различать листья по краю, по жилкам, по запаху растертого между пальцами. Как заваривала иван-чай в щербатом чайнике. Как в последнюю весну сидела у окна на Профессора Попова и говорила: «Ты, Анька, приходи почаще, я ведь не вечная». А Аня — сессия, друзья, вечно куда-то бежала — отвечала: «Ба, ну куда ты денешься». И не пришла. В тот последний раз — не пришла. Просто не успела.

Вот это «просто не успела» и грызло ее теперь по ночам мерзким холодком под ребрами.

— А если бутон не раскроется? — прошептала она.

— Раскроется, — ответил кот. — Если рядом кто-то очень ждет. Растения, знаешь ли, чувствуют. Они старше нас и терпеливее. Ты просто сиди. И не торопи ее.

И Аня сидела.

Время в оранжерее шло не так, как снаружи. Может, час прошел. Может, три — кто считал. Луна медленно переползала по стеклянному потолку, и в ее свете колючки кактусов вспыхивали серебром, как иней. Пыльник свернулся у Аниного колена теплым рыжим бубликом и мурлыкал — низко, ровно, будто где-то внутри него работал крохотный старый мотор.

Бутон дрожал.

Сначала едва заметно. Потом — сильнее. И вдруг, ближе к самому глухому часу ночи, когда даже фонари на Аптекарской набережной, кажется, задремали, он начал раскрываться.

Лепестки отходили один за другим — медленно, торжественно, как пальцы разжимает уставшая ладонь. Белые, с кремовой сердцевиной, а в глубине — золотая корона тычинок, и от нее шел свет. Настоящий. Теплый. Он лег Ане на лицо, и запах — тот самый, ванильно-морской, из забытого детского сна — стал таким густым, что можно было, кажется, зачерпнуть его ладонью.

— Пора, — шепнул Пыльник. — Скажи. Она слушает.

Аня закрыла глаза.

И ей привиделось окно на Профессора Попова, вечернее, с геранью на подоконнике. И бабушка — не больная, не последняя, а такая, какой была всегда: в вязаной кофте, с прищуром, с чайником. Она смотрела на Аню через это окно так, будто и не было никакого «не успела».

— Ба, — сказала Аня вслух, и голос сорвался. — Прости меня. Я так и не пришла тогда. Я думала, у нас еще сто лет впереди. А их не было. Прости. И спасибо тебе. За листья, за чай, за то, что ты меня… просто любила. Я помню все. Каждую жилку.

Цветок вздрогнул всеми лепестками разом.

И Ане показалось — хотя, может, это луна, может, усталость, кто разберет, — что в золотой сердцевине на мгновение проступил теплый прищур. И губы, беззвучно сложившие: «Да куда ж я денусь, глупая. Иди спать».

Потом свет стал мягче.

Царица ночи цвела еще долго — всю оставшуюся тьму, — но говорить больше было не нужно. Аня просто сидела рядом, гладила спящего кота и чувствовала, как холодок под ребрами тает, растворяется, уходит в теплую влажную землю горшков, где ему самое место.

К рассвету река Карповка порозовела. Первый трамвай прогремел где-то на Каменноостровском, разбудил голубей. Лепестки Царицы начали смыкаться — тихо, без печали, как закрывают глаза, насытившись сном.

— Она завянет к полудню, — сказал Пыльник, потягиваясь. — Но это не грустно. Она сделала, что должна. И ты тоже.

Аня встала. Ноги затекли, спина ныла, глаза слипались — но внутри было ровно и светло, будто кто-то наконец прибрался в комнате, где годами не открывали штор.

— Ты будешь тут завтра? — спросила она у кота.

— Я всегда тут, — Пыльник прыгнул на подоконник и уставился на розовеющее небо. — А вот ты приходи. Не по объявлению. Просто приходи.

Она заперла четвертую оранжерею, вернула сторожу тяжелую связку ключей и вышла за ворота. Аптекарский остров просыпался: пахло свежим хлебом из булочной на углу, дворник шоркал метлой, где-то заводили мотор.

Аня шла домой на Профессора Попова — мимо старых доходных домов с лепниной, мимо своей любимой кофейни, которая еще не открылась, мимо тополя, под которым в детстве прятала «секретики» под стеклом. Впервые за месяц ей хотелось не тишины.

Ей хотелось спать.

Добрым, глубоким, безвинным сном — тем самым, что снится, когда наконец сказал все, что должен был сказать. Дома она сняла бабушкин плащ с крючка, аккуратно свернула, положила в шкаф. Не с болью. С благодарностью. Легла, натянула одеяло до подбородка — и уснула прежде, чем за окном окончательно рассвело.

А в четвертой оранжерее, среди колючих теней, рыжий кот Пыльник караулил последний час цветения Царицы ночи — и, кажется, улыбался. Насколько вообще умеют улыбаться коты.