ЛитРПГ

Миры с игровой системой: уровни, квесты и цена каждой ошибки

Миры, живущие по игровым правилам: системные окна, левел-апы и квесты с настоящими ставками. Короткие ЛитРПГ-истории для тех, кто любит, когда каждая прокачка заслужена.

ЛитРПГ 15 нояб. 20:46

Сор к сору, или Как я подмела чужой проспект

Сор к сору, или Как я подмела чужой проспект

Дворник встает раньше всех. Раньше дворника встает только другой дворник — из соседнего двора, и исключительно назло.

Любовь Петровна Ковшова мела двор на улице Калинина девятнадцать лет. Пять утра, темень, минус пятнадцать, движок-скребок наперевес, на поясе — мешочек с пескосолью. И одна истина, вбитая в голову крепче пенсионных начислений: с грязью не воюют. Грязь — она как вода, у нее свой норов и свой уклон. Воевать будешь — надорвешься и все равно проиграешь. А вот управлять — это можно. Мети по ветру, не против. Соль сыпь туда, где лед намерзнет к обеду, а не где он уже есть. Знай, куда стечет вода, когда потеплеет, — и расчищай сток заранее.

Простые вещи. Только никто ж их не знает, кроме дворников да еще, может, бога.

В то утро по двору поползла странная поземка. Серая. Не снег — снег белый и легкий, а это стелилось плотно, вязко, будто кто рассыпал золу пополам с туманом. Люба пригляделась. Понюхала (профессиональное). Пахло пылью и чем-то кислым, вроде погреба.

— Это еще что за прелесть, — проворчала она и, как всякий нормальный дворник, ткнула непонятное скребком.

Скребок зазвенел. По лезвию пробежала синяя искра. Перед глазами вспыхнуло — прямо в воздухе, как ценник в магазине, — голубое окошко с четкими буквами:

[Контакт с Серью. Чутье к Сору пробуждено.]

А потом двор на Калинина сложился и пропал.

Раскрылся Люба на мощеной площади — огромной, в клубящемся сером мареве, под чужим небом цвета старой простыни. Со всех сторон вставали дома — высокие, тесные, вкривь и вкось, по колено залитые той самой серой дрянью. Дрянь шевелилась. Кое-где она сбивалась в комья, комья уплотнялись, отращивали короткие лапы и слепые морды и ползли, оставляя за собой пылевой след. Мерзкие. Как ожившие катышки из-под дивана, только с кошку ростом.

Перед носом висело окошко.

[Уровень 1. Метла: 2. Навык: Чистый участок.]

— Ну здравствуйте, — сказала Люба окошку. Окошко не ответило.

Разобралась она быстро — не девочка, паники на такое уже не хватало. По площади метались люди в серых балахонах, с метлами, у которых прутья светились холодным огнем. Гильдия Метельщиков, как выяснилось позже. Они с криком налетали на серых тварей — их тут звали сорники — и лупили огненными метлами, жгли, расшвыривали. Сорник вспыхивал, рассыпался облаком серой пыли —

и из этого облака через минуту слипались два новых.

Люба смотрела на это минут пять. Или десять. И в груди у нее закипало знакомое, тяжелое, профессиональное раздражение — то самое, с каким она девятнадцать лет смотрела на жильца, что метет окурки с балкона вниз, себе же под окна.

— Да кто ж так метет, — не выдержала она наконец. — Против ветра только дурак метет. Вы ж его не убираете. Вы его размазываете.

На нее обернулся Метельщик — молодой, чумазый, с обгоревшими бровями.

— А ты кто такая? Новенькая? Серь не выметешь, баба. Серь только выжечь можно.

— Выжечь, — повторила Люба. И посмотрела на площадь по-настоящему. Как на двор.

А площадь имела уклон. Любой камень, любая мостовая имеет уклон, вода дура, она сама покажет куда. Серь стекала в низкую часть, к западу, где между двумя домами чернел провал — забитый, заросший коростой сток. Старый ливневый коллектор, которым, судя по виду, не пользовались поколениями. Зато сверху, с востока, по утрам тянул ровный ветер — она его уже спиной чуяла, как чуяла сквозняк в своей подворотне.

Ветер — с востока. Уклон — на запад. Сток — на западе и забит.

Господи, да это ж элементарно.

[Чутье к Сору: обнаружен поток. Уклон 4°. Ветер попутный.]

— Эй, — сказала Люба Метельщику. — Огнем больше не махай. Ты споры разносишь, бестолочь. Веди к старшему. Я вам ваш город за два утра размету. Если руки есть.

Старший — Гильдмейстер, сухой дядька с лицом как несмазанная петля, — слушать не хотел. Потом захотел, потому что сорники как раз прорвали нижний ярус, где жили те, кто победнее, и там уже кричали. А когда кричат — слушают даже дворника.

План был простой до стыдного.

Первое: не жечь. Собрать всех, у кого есть метлы, в одну линию поперек площади, лицом на запад, спиной к ветру. И мести. Не каждый сам по себе, а разом, стеной, одним длинным валом — толкать Серь вниз по уклону, помогая себе ветром. Серь не огонь любит. Серь, как всякая грязь, терпеть не может, когда ее собирают в кучу и лишают простора.

Второе — и тут была цена. Сток на западе забит, и в него надо спуститься и вскрыть. А в стоке, в теплой сырой темноте, жил, само собой, самый жирный сорник — с корову, не с кошку. Полезла Люба. Кто ж еще. Девятнадцать лет по колодцам и подвалам, где прорвало трубу, — ей ли бояться темноты с запахом погреба.

Ломом (земным, своим, который попал вместе с ней — единственная родная вещь в этом мире) она сшибла коросту с решетки. Тварь в темноте зашевелилась. Люба не стала драться. Люба открыла заслонку — ту, что веками держала воду, — и вся серая река, которую сверху гнали метлами, обрушилась в коллектор разом. Вместе с жирным сорником. Его просто смыло, как смывает все, что забыло про уклон и напор.

Наверху площадь очищалась на глазах. Серое марево отступало, и под ним проступал настоящий камень — светлый, в разноцветных плитках, которого тут, похоже, лет сто не видели.

Лому Люба лишилась. Его заклинило в заслонке, и доставать было нельзя — вода шла. Постояла она над черным провалом, где утонула единственная родная железка, и вздохнула. Ну, лом. Хороший был лом, тагильский. Жалко.

[Уровень 3. Метла: 5. Сила: 4. Новый навык: Управление потоком.]
[Внимание: источник Серь не устранен. Поток возобновится.]

Вот это последнее окошко Любе не понравилось.

Она вытерла руки о фартук, отдышалась. Гильдмейстер смотрел на нее — уже без спеси, а с той особой, нехорошей задумчивостью, с какой начальство смотрит на подчиненного, который оказался умнее. Такое, Люба знала, добром не кончается. Нужный ты им, пока метешь. А как перестанешь быть нужной — припомнят и лом, и слова про бестолочь.

Но не это было главное.

Главное — откуда вся эта Серь вообще лезла. Сток она открыла, уклон нашла, ветер поймала. А вот наверху, откуда серая река текла изначально, в самой высокой точке города, над всеми крышами торчала одна башня. И из ее разбитого верха, тонко и ровно, будто кто-то там, наверху, аккуратно и методично сыпал золу в мир, тянулась серая струйка.

Кто-то сорил. Сверху. Нарочно.

[Квест: Найти исток Серь. Награда неизвестна.]

Люба поправила платок. Девятнадцать лет на Калинина научили ее одной вещи, которую не знала вся эта огненная Гильдия: бесполезно мести двор, пока жилец с девятого этажа сыплет окурки вниз. Сперва поднимись. Поговори. По-хорошему.

— Ну что, — сказала она башне. — Пойдем знакомиться, сосед.

И взяла чужую светящуюся метлу. Своя-то утонула.

ЛитРПГ 15 нояб. 20:36

Остаточный воздух

Остаточный воздух

Акваланг врет последним.

Манометр на запястье показывал сто двадцать атмосфер — почти полный баллон, минут на сорок работы. Антон Градов верил манометру больше, чем прогнозу погоды, начальнику смены и бывшей жене вместе взятым. Прибор не обижается и не уходит к другому. Прибор просто честно показывает, сколько тебе еще дышать.

Восемнадцать метров. Рыбинское водохранилище, створ у плотины — там, где под бурой водой стоит то, что когда-то было городом. Мологу затопили до войны. Людей вывезли, дома бросили, колокола снимать поленились. Семьдесят лет вода точит кирпич, а кирпич стоит. Упрямый, как местные.

Градову платили за осмотр водосброса перед ремонтом. Работа непыльная — если тут вообще уместно слово «пыль». Он проверял швы, фотографировал трещины на нашлемную камеру и думал о том, что к пятнадцатому надо отдать деньги за Сонькин бассейн. Дочке семь. Видит он ее раз в месяц, по субботам, через стеклянную дверь секции — сам внутрь не ходит, стесняется. Водолаз, который боится лягушатника с детьми. Смешно.

Сигнальный конец дернулся дважды. Это Женек.

Женя Руднев, напарник, двадцать три года, нырял второй сезон и до сих пор радовался рыбам, как будто в аквариум попал. Он работал ниже, у старого церковного фундамента. Два рывка — «порядок, продолжаю». Градов ответил одним — «принято» — и вернулся к шву.

А потом конец обмяк.

Не дернулся. Не натянулся. Просто повис в воде мертвой веревкой, и это было хуже любого сигнала. Пустой трос означает одно из двух: либо карабин отстегнулся, либо отстегнулся человек.

Градов не думал. Думать будет наверху, если будет кому. Он сбросил немного воздуха из компенсатора и пошел вниз, вдоль фундамента, туда, где муть сгущалась в черноту.

И вот тогда перед глазами — прямо на стекле маски, изнутри, где никакой надписи быть не может, — зажглось.

[Система «Глубина» синхронизирована. Отметка −18. Принято решение: спуск к напарнику вопреки приказу. Глубина +1 → −19]
[Хиты = остаток воздуха. Баллон пуст — тонешь. По-настоящему. Чекпоинтов нет]

Хороший юмор у кого-то там наверху. Или внизу. Антон моргнул, думая, что это азот — глубинное опьянение, «наркоз рыбаков», когда мозг на давлении начинает сочинять. Но азот на девятнадцати метрах не сочиняет. Азот приходит позже и говорит глупости, а это говорило по делу.

[Квест «Звонарь». Напарник заклинен у колокольни на отметке −31. Условие провала: его воздух 00:00. Условие успеха: оба на поверхности. Награда: выход из Системы]

Тридцать один метр. Это уже не осмотр, это серьезно. На такой глубине свой же выдох давит на мозги, время горит втрое быстрее, а всплывать потом надо с остановками — иначе кровь вскипит пузырьками, и это, поверьте, обсуждению не подлежит.

Градов посмотрел на манометр. Сто десять. Посчитал в уме — он всегда считал, привычка, которая дважды спасала ему жизнь и ни разу — брак. На спуск, работу и подъем с остановкой впритык. Если возиться — не хватит.

Вниз.

Улицы начинались внезапно. Только что был ил да коряги — и вот уже кладка, угол дома, провал окна, из которого смотрит не человек, нет, просто темнота, но смотрит. Фонарь выхватывал по два метра, не больше. Где-то слева угадывалась ограда. Справа — не пойми что; может, колодец, может, крыльцо. Город лежал на дне целый и абсолютно пустой, как декорация после того, как труппа ушла домой.

Повернувшись на звук — а звук под водой врет, идет отовсюду, — Антон поймал фонарем колокольню. Она торчала из донной мути тупым пальцем, кирпич в кирпич, и верхний пролет был цел. А в пролете висел колокол. Настоящий, бронзовый, позеленевший. Тот самый, который поленились снимать.

И под колокольней, у самого основания, запутавшись в собственном сигнальном конце и в обрывке старой арматуры, бился Женек.

Бился молча. Под водой не покричишь. Он увидел фонарь Градова, и в глазах за стеклом вспыхнуло такое, что Антон потом вспоминал долго. Не страх. Надежда. Хуже страха.

[Решение: не бросать. Глубина +1 → −25... −28... −31]
[Отметка −31. Выносливость +1. Остаток воздуха: 70]

Семьдесят. Женек дышал его воздухом и своим одновременно — от паники жрешь баллон, как не в себя. На манометре у парня Градов разглядел красную зону. Минут пять. От силы.

Арматура захлестнула шланг и ласту. Распутать — не распутать, узел мертвый, вода мутит, пальцы в перчатках — как сардельки. Градов достал нож. Резать свой сигнальный конец — последнюю ниточку к поверхности, к тендеру, к Кольке-страхующему, который сейчас наверху матерится в пустую рацию, — это как перерезать себе пуповину во второй раз. Добровольно.

Он резал.

[Решение: обрыв связи с поверхностью ради маневра. Хладнокровие +1. Связь с тендером: потеряна]

Теперь они были вдвоем против воды, и наверх дорогу помнил только он.

Освободить парня удалось. А вот всплыть — нет. Женькин баллон щелкнул и выдал последний вдох. Пустой. Ноль. Пацан рванулся вверх по-глупому, инстинктом, и Градов поймал его за плечевую лямку, впечатал обратно и сунул в зубы свой запасной автомат — второй загубник, тот самый, из-за которого над ним ржали: «Антоха, ты как пожарный, все с собой таскаешь». Дышите на здоровье.

Один баллон на двоих. Дыши-передай, дыши-передай.

[Воздух общий. Остаток: 40. Скорость расхода ×2]

И тут Система показала последнее окно, и Градов первый раз за все это дело по-настоящему разозлился.

[Для выхода: ударить в колокол. Один раз. Отметка −20, внутри яруса]

Двадцать метров. Наверх, в колокольню, против каждого правила, которое он знал, — потому что всплывать надо медленно, а не нырять внутрь кирпичного пальца с одним баллоном на двоих. Но Антон уже понял эту Систему. Она не про удачу. Она про то, согласен ли ты платить.

Он подтолкнул Женька наверх, к пролету. Внутри башни вода стояла черная и тихая, своя, отдельная от всего. Колокол висел на истлевшем брусе. Языка не было — сгнил, упал на дно сто лет назад.

Градов отстегнул грузовой пояс — свинец, честные восемь кило — размахнулся, насколько позволяла вода, и всадил его в бронзовый бок.

Звук он не услышал. Он его почувствовал — ребрами, зубами, той косточкой в ухе, что отвечает за равновесие. Низкий, бесконечный, как будто город наконец-то выдохнул то, что держал в себе с сорокового года.

[Квест «Звонарь» выполнен. Отметка −20 → подъем разрешен]

Дальше — скучная техника, которую в книжках пропускают, а она-то и держит тебя живым. Подъем. Остановка на шести метрах. Три минуты, по часам, которые теперь были важнее сердца. Сорок на манометре таяли в тридцать, в двадцать. Дыши-передай. Женек смотрел на него и, кажется, впервые в жизни не радовался рыбам.

Они выскочили на солнце с десятью атмосферами на двоих и Колькиным воплем «ЖИВЫЕ!!!» на весь створ. Небо было пошло-голубое, обыкновенное. Чайка орала. Пахло соляркой от катера.

[Квест закрыт. Оба на поверхности. Выход из Системы разрешен]
[Итог: Глубина −31. Выносливость +1. Хладнокровие +1. Открыта запись «Мологские звонари»]

А потом, когда его уже кутали в фольгу и совали горячий чай, перед глазами мигнуло еще раз. Тихо, почти вежливо.

[Новый квест доступен: «Второй звонарь». Колоколов в городе было семь. Звонил ты в один]

Градов закрыл глаза. Чай был сладкий до одури — Колька всегда сыпал от жадности полпачки.

Шесть, значит.

Ну-ну.

Приведи заказчика на IT-проект — получи 10%

10% от суммы контракта

Реферальная программа для разработки под задачу: приведи заказчика на IT-проект (сайт, CRM, Telegram-бот, AI-ассистент, мобильное приложение, интеграция, парсер, AI/ML) — и получи 10% от суммы контракта, когда сделка закроется. Команда с опытом коммерческой разработки более 20 лет.

ЛитРПГ 14 нояб. 16:16

Красный приоритет

Красный приоритет

Дождь в ноябре не идет — он висит. Мелкая водяная взвесь, которая не падает, а просто есть, набивается под капюшон, оседает на экране и размазывается рукавом каждые полминуты, как у дурака.

Гриша Солодов развозил еду по ночному Нижнему восьмой месяц.

Биография простая, на две строчки: политех, бросил на втором курсе, когда стало не до сопромата; бабушка, которая его тянула с горшка; потом бабушки не стало, а долги за квартиру остались. Электровелик в кредит, термосумка размером с холодильник за спиной, приложение «Птица» с зеленой иконкой, которая пищит заказами. Ночная смена платит больше. Ночью город отдает тебе улицы целиком — пустые, умытые, твои.

К трем часам он развез все. Сидел под козырьком закрытой «Пятерочки» в Сормове, грел руки о стакан с кофе — остывшим, впрочем, он и горячим был дрянной, — и ждал, пока телефон решит, что рабочий день кончился.

Телефон решил иначе.

В 03:14 он пискнул. Не так.

Не зеленым. Не оранжевым «горит». Красным — цветом, которого в приложении вообще не было, Гриша точно помнил интерфейс, он на него восемь месяцев пялился. Поверх карты развернулось окно, и оно не было похоже на «Птицу». Оно было похоже на что-то другое. Чужое.

[Внеочередной заказ. Приоритет: КРАСНЫЙ]
[Забрать: Точка 0]
[Доставить до 06:00]
[Награда: +40 опыта. Курьер — Уровень 2]
[Штраф за отмену: −1 воспоминание]

Гриша моргнул. Протер экран. Окно не ушло.

Минус одно воспоминание. Ну да. Шутники в офисе, решил он сперва, кто-то выкатил кривое обновление, а тестить его дали на живых людях. Он ткнул «Отклонить».

Кнопка посерела. Не нажалась.

«Доставить» горело ровно и терпеливо. Ждало.

И был адрес доставки — внизу, мелким шрифтом, от которого у него в груди что-то дернулось, как рыба на крючке.

Сормово. Улица Баррикад, дом 8, квартира 40.

Дом 8 снесли шесть лет назад. На его месте теперь стоянка и шлагбаум. Гриша знал это лучше всех на свете, потому что в квартире сорок он прожил первые девятнадцать лет. С бабушкой.

— Ладно, — сказал он вслух пустой улице. — Посмотрим, что у вас за прикол.

Он нажал «Принять».

[Квест «Должок» активирован]
[Следуйте к Точке 0]

Точка 0 оказалась не рестораном. Навигатор вел его три квартала к старому газетному киоску на трамвайном кольце — заколоченному, Гриша сто раз мимо проезжал. Сейчас в окошке горел теплый желтый свет. За стеклом сидела женщина. Старая, в пуховом платке, лица толком не разглядеть.

Она молча просунула в форточку сверток. Небольшой, теплый, завернутый в вощеную бумагу, перехваченный аптечной резинкой. Сверху — бумажный пакетик, в каких в советских аптеках давали порошки.

— Сколько с меня? — по привычке спросил Гриша.

— Ты не опоздай, — сказала женщина. Голос был не ее. То есть — ее. Бабушкин. Гриша не успел сообразить, откуда он это знает, а окошко уже погасло.

[Груз получен. До адреса: 3,1 км. Осталось: 2 ч 41 мин]

Он поехал.

Сначала все было нормально — мокрый асфальт, рельсы, рыжие фонари, отражения в лужах растянуты и дрожат. А потом, квартал за кварталом, что-то начало меняться. Не резко. Исподволь. Новые дома будто выцветали на обочине зрения, а между ними проступали другие — панельные пятиэтажки шершавого бежевого цвета, с балконами, застекленными кто во что горазд. Вывеска «Суши-маркет» мигнула и стала «Молоко. Соки — воды». Иномарки у бордюров подернулись дымкой и обернулись «Жигулями» да «Москвичами».

Город отматывал себя назад. Как кассету.

Гриша не тормозил. Если тормозить — начнешь думать, а думать нельзя.

Улица Баррикад легла под колесо такой, какой он ее помнил из детства. Тополя — живые, не спиленные. Голубятня во дворе. Качели-«лодочки», с которых он однажды навернулся и рассадил лоб. И дом 8 — стоял. Весь. С горящим окном на пятом этаже, крайнее слева.

Его окно.

[Приближение к адресу. Лифт не работает (не работал никогда). Выберите действие]

Лифт в их подъезде, если честно, не работал с момента постройки. Гриша усмехнулся — Система, зараза, знала детали.

Он подхватил сверток и пошел вверх пешком. Пятый этаж, сто шесть ступенек, он их в детстве считал от скуки. На третьем сбилось дыхание, на четвертом закололо в боку, и была секунда — поставить, передохнуть. Он не поставил. Прижал теплый сверток к груди и полез дальше, через ступеньку.

[Выносливость +1. Решение засчитано: не остановился]

Дверь квартиры сорок. Дерматин, протертый у ручки до картона. Звонок с желтой кнопкой, которую надо вдавить до упора, иначе не сработает.

И Гриша вдруг вспомнил — целиком, до рези — ту ночь.

Ему было девятнадцать. Бабушке стало плохо с сердцем, валидол кончился, и она попросила сбегать в круглосуточную — одну остановку. А он завис. Друзья звали, он уже оделся идти к ним, и подумал: добегу потом, ничего за полчаса не случится. Задержался. На сорок минут всего. Когда вернулся — сверток с лекарством был уже не нужен.

Шесть лет он платил этот должок — тем, что просто не вспоминал. Вычеркнул ночь целиком. Поэтому, значит, минус воспоминание: Система не отнять грозила. Она грозила оставить все как есть. Навсегда забытым.

Он вдавил кнопку до упора.

Дверь открылась сразу, будто за ней стояли и ждали. Бабушка. Платок, теплые руки, запах корвалола и теста.

— Я не опоздал, — сказал Гриша. Голос сел. — Баб Нин. Вот. Держи. Я успел.

Он протянул сверток. Она взяла — не лекарство ей было нужно, он это понял, когда она взяла; ей нужно было, чтоб он пришел. Вощеная бумага, аптечная резинка. Она кивнула, и в глазах у нее стояло то, за чем не бегают в круглосуточную.

[Груз доставлен. 05:52. В срок]
[Квест «Должок» выполнен]
[+40 опыта. Курьер — Уровень 2]
[Воспоминание сохранено]

— Иди, Гришенька, — сказала бабушка. — И это. Шарф надень, простынешь на своем драндулете.

Дверь закрылась. Мягко.

Обратно он спускался, держась за перила, и ступеньки под ним постепенно становились обычным бетоном, а тополя за окнами подъезда — фонарными столбами. К выходу дом 8 снова стал стоянкой со шлагбаумом. На капоте чьей-то машины, свернувшись, спал рыжий кот и один глаз приоткрыл Грише вслед — проверить, свой или чужой.

Свой.

Гриша стоял под висящим дождем и ревел, как не ревел ни на похоронах, ни после. Легко. Насухо вытертый изнутри.

Телефон пискнул последний раз за эту смену.

[Разблокировано: Ночные адреса]
[Теперь вам доступны заказы к тем, кого нет на карте]
[Внимание: каждый красный заказ — чей-то должок. Не всегда ваш]

А под уведомлением уже разворачивалась новая красная плашка. Точка 0. И адрес — незнакомый, в Канавине, дом по улице, которой нет уже лет двадцать.

Гриша вытер лицо рукавом. Посмотрел на светлеющее небо над Окой. Сел на велик.

— Принято, — сказал он. И поехал забирать.

ЛитРПГ 24 окт. 20:36

Кнопка без цифры

Кнопка без цифры

Лифт встал между девятым и десятым. Три часа ночи.

Леха Горин выругался — не зло, по привычке. За двадцать лет на лифтах он выучил простую вещь: кабина либо едет, либо честно стоит на этаже. А эта висела. В шахте. В пустоте, где висеть ей не положено ни по инструкции, ни по здравому смыслу.

Он нажал «Вызов диспетчера». Динамик щелкнул. И вместо сонного Валерки с пульта, который сейчас должен был материться и спрашивать, какого лешего Горин полез в ночную без напарника, — оттуда пошел другой голос.

Тонкий. Детский.

— Дяденька, поднимитесь, пожалуйста. Мне тут страшно.

Леха замер с отверткой в руке. Девочка. Лет шесть, может семь. Голос дрожал так, будто она плакала долго и уже устала плакать.

— Ты где, малая? — он прижался к решетке переговорника. — С какого этажа кричишь?

— Я наверху. Там, где кнопки нет.

И тут панель погасла.

Вся. Разом. Аварийка, подсветка цифр, табло — все. А потом зажглась заново, только не так, как положено лифту в шестнадцатиэтажке на окраине Новокузнецка. Вместо кнопок с цифрами — узкие полоски света, одна над другой, лесенкой. Он сосчитал машинально, пальцем по воздуху. Семнадцать.

Семнадцать, хотя в доме шестнадцать этажей. И девять из полосок горели ровным синим, а восемь сверху — серым, мертвым.

Поперек зеркала, прямо по его отражению — немолодому, небритому мужику в оранжевой спецовке — поползли буквы.

[Система «Вертикаль» запущена]
[Оператор: Горин А. Профессия распознана: механик по лифтам]
[Текущий ярус: 9. Цель: ярус 17]
[Противовес: 8 секций. При обрыве противовеса кабина падает. Падение — настоящее]

Леха читал и чувствовал, как под ребрами заводится мерзкий холодок. Не страх даже. Что-то старше страха — то, что бывает, когда хватаешься за трос, а трос вдруг мягкий.

— Шутники, — сказал он вслух, чтоб не так тихо было. — Валерка, если это ты пульт перепрошил, я тебе…

Кабина дернулась. Вниз.

Совсем чуть-чуть — сантиметров на десять. Но живот подкатил к горлу, и одна из восьми секций противовеса на табло мигнула и потухла.

[Противовес: 7 секций]
[Простой оператора засчитан как провал. Двигайтесь]

Вот оно как. Стоишь — падаешь. Понятно. Это он понимал. Это была честная механика, а честную механику Горин уважал всю жизнь.

— Ладно, — он сплюнул на пол кабины. — Поехали, малая. Иду.

Синяя полоска под номером «10» замигала.

[Ярус 10. Испытание: «Перекос». Кабину заклинило. Найдите причину за 60 секунд]

Пол под ногами ушел вбок — градусов на пять. Заскрипело железо, где-то наверху стукнуло. Любой пассажир тут бы заорал и начал долбить в двери. Но Леха двадцать лет слушал эти звуки и знал их, как собственный кашель.

Перекос — это не мистика. Это или башмак направляющей слетел, или ловитель сработал не вовремя. Он присел, провел ладонью по стыку у пола. Пальцы нащупали щель — там, где ее быть не должно. Башмак. Соскочил с рельса.

— Руками тебя, значит.

Он уперся плечом в стену, подцепил отверткой, крякнул. Железо не поддавалось. Любой инженер сказал бы: невозможно, усилие не то. А Леха просто давил — потому что девочка там, наверху, за кнопкой, которой нет. Башмак встал на место с мягким чавком.

[Башмак восстановлен. Ярус 10 пройден]
[Навык «Слух механика» +1. Вы различаете, что сломано, по звуку, раньше, чем увидите]
[Противовес: +1 секция (8). Верное решение укрепляет трос]

Вот теперь стало интересно. Решаешь правильно — трос крепчает. Косячишь — сыплется противовес. Не лотерея. Расчет. Под такие правила Горин был заточен с училища.

Он поехал дальше.

Одиннадцатый ярус встретил темнотой — выбило свет, и в черноте что-то дышало. Низко, с присвистом. Система подсказала скупо: [Короткое замыкание в шахте. В темноте заводятся те, кто боится света]. Леха не полез геройствовать во тьму. Он нашел на ощупь клеммник — пальцы помнили каждый винт вслепую, — скрутил оголенный провод, которого там отродясь не бывало, и дал свет сам. От короткой яркой вспышки в углу шахты что-то взвизгнуло и втянулось в стену, оставив на металле борозды, будто кошка когтями прошлась. Пять царапин. Свежих.

[Ярус 11 пройден. Навык «Изоляция» +1]
[Противовес: 9 секций]

Двенадцатый. Тринадцатый. Он шел как по работе — потому что это и была работа, только злее. Где-то надо было вручную крутить лебедку, пока плечи не загорелись. Где-то — считать, на какой частоте гудит тяговый канат, чтоб не порвать его резким пуском. Числа маленькие, честные: обороты, секунды, секции. Он их чувствовал кожей.

— Дяденька, вы ближе, — сказал динамик на четырнадцатом. Уже не так дрожал голос. — Я вас слышу, как вы железкой стучите.

— Стучу, стучу, — пропыхтел Леха. — Ты не реви там. Горин еще ни одной кабины не бросил.

Это была правда. Хоть и хвастливая.

Пятнадцатый ярус его чуть не доконал. [Испытание: «Свободный ход». Тормоза отказали]. Кабина рухнула вниз — не на десять сантиметров, по-настоящему, с визгом. Полоски замелькали в обратную сторону: 15, 14, 13. В голове — белая пустота, в руках — рычаг ручного ловителя, который он рванул на себя всем весом, всей своей дурной сорокатрехлетней тушей.

Ловитель вгрызся в рельс. Кабину тряхнуло так, что лязгнули зубы. Остановилась. Между двенадцатым и тринадцатым.

[Ловитель сработал вручную. Невозможный маневр выполнен]
[Навык «Холодная голова» +2]
[Противовес: 10 секций. Потеряно 2 яруса. Наверстайте]

— Чтоб тебя, — выдохнул Леха, лежа на полу кабины. Пот заливал глаза. Он полежал. Минуту. Или три — кто считал. Потом встал.

Потому что наверху.

Опять шестнадцатый. Опять пятнадцатый, по-новой, честно отработанный. И вот — семнадцатый ярус. Тот, которого в доме нет и быть не может. Кнопка без цифры.

Двери разъехались сами.

За ними был не этаж. Технический предбанник — голый бетон, машинное помещение, запах солидола и озона, который Леха узнал бы из тысячи. А в углу, на бухте старого троса, сидела девочка. В пижаме с зайцами. Коленки обняла. Рядом с ней, свернувшись, спал рыжий кот — драный, уличный, с рваным ухом.

— Ты как сюда, малая? — тихо спросил Леха, боясь спугнуть.

— Я во сне, — серьезно сказала она. — Я в сто двадцатой живу. Заболела, температура. И мне приснилось, что я тут застряла, а выйти не могу, пока меня не поднимут. А вас кот привел. Он тут за главного.

Кот приоткрыл один глаз. Посмотрел на Горина так, как смотрят мастера на подмастерье.

[Цель достигнута: ярус 17]
[Квест «Поднять заблудившегося» выполнен]
[Противовес: закреплен намертво. Кабина в безопасности]
[Награда: девочка из кв. 120 проснется. Температура спадет]

— Дай руку, — сказал Леха. — Поедем вниз. По-человечески, через кнопки с цифрами.

Она вложила теплую ладошку в его черную от смазки лапу. Кот зевнул и растворился в бетоне, будто его и не было. А может, и не было.

Кабина пошла вниз мягко, бесшумно, как новенькая. На первом двери открылись в обычный подъезд — лампочка мигает, на стене «ДМБ-2019», пахнет кошками и жареной картошкой с верхних этажей.

Девочки рядом уже не было. Только на полу кабины остался лежать маленький заячий тапок. Один.

Леха поднял его. Повертел в руках. Сунул в карман спецовки.

Утром он поднимется в сто двадцатую — так, мол, и так, по заявке, проверить лифт. И если ему откроет заспанная девочка в пижаме с зайцами, у которой ночью упала температура, — он просто отдаст тапок и ничего не спросит.

А пока на темной панели, перед тем как погаснуть совсем, мигнула последняя строка.

[Система «Вертикаль» переходит в спящий режим]
[Оператор Горин А. зачислен в реестр. Следующий вызов: неизвестно]
[В городе 412 лифтов. Не все возят только людей]

Леха посмотрел на цифру. 412.

— Ну, — сказал он пустой кабине и похлопал ее по стене, как похлопывают по холке уставшую лошадь. — Работы хватит.

И пошел домой спать. До первой заявки.

Ваши клиенты не зомби. Зомби — это ваши непрочитанные

0 ₽ — посмотреть, о чём вообще спрашивают ваши зомби

Восьмой день обороны. Дверь подпёрта шкафом, на стене палочки — по одной за каждый день, когда вы «ответите чуть позже». Они лезут в окна. Они хотят знать, сколько стоит, есть ли на четверг и работаете ли вы в субботу. Они пишут «Здравствуйте» и уходят к тем, кто ответил. А потом приходит кот. Барсик не уходит на обед, не берёт отпуск и не говорит «уточню и наберу вас». Отвечает сразу — на сайте, в Telegram, MAX и WhatsApp, и помнит, о чём вы с человеком говорили в прошлый вторник. Типовые вопросы и заявки забирает себе. Сложное честно отдаёт вам: диагнозов не ставит, цену вслепую не называет, за мастера не расписывается. Выбрать на витрине, скормить знания о своём деле, поставить код. Пять минут — и в осаде уже не вы.

ЛитРПГ 24 окт. 16:31

Фаза на землю, или Как я чинил чужой свет

Фаза на землю, или Как я чинил чужой свет

Ток не прощает уважения. Он уважает только изоляцию и расчет.

Это Костя Лыков вбил себе в голову за четырнадцать лет на подстанции в Магнитогорске крепче, чем правила техники безопасности. Уважать можно начальника, жену, тещу — хотя тещу уже под вопросом. А ток — нет. Током занимаются трезвые, в сухих перчатках, по схеме. Костя так и работал. До той грозы.

Гроза была дрянная. Из тех, что приходят в июле под вечер, когда небо сначала желтеет, как старый синяк, а потом лопается. Диспетчер орал про перекос фаз на седьмой линии, дождь хлестал в открытую дверь распредустройства, и Костя полез смотреть ошиновку — мокрый, злой, с фонариком в зубах.

Дальше — дуга.

Не искорка, не щелчок. Синий язык в полнеба, запах горелого озона и собственной глупости, толчок в грудь — будто город целиком пнул его ногой. И темнота.

Очнулся он не на бетоне.

Пол был медный. Теплый, живой, он гудел под щекой тихой ровной нотой, и в этом гуле Костя — вот что странно — узнал свою подстанцию. Так гудит трансформатор под нагрузкой. Только здесь гудело все: стены, сложенные из толстых медных жил, свитых в косы; потолок, по которому текли ручейки мягкого света; воздух, в котором пахло грозой и медом.

Над Костей стоял мужик в балахоне. Балахон был расшит такими же жилами, на лице — испуг пополам с надеждой.

— Светоч? — спросил мужик. — Ты Светоч?

— Я электромонтер пятого разряда, — честно сказал Костя. И сел. Голова не болела, что подозрительно. — А ты кто, мужик, и где мой фонарик.

Мужика звали Твердята. Город назывался Накал. А дальше начался бред, в который Костя поверил ровно в тот момент, когда перед глазами вспыхнуло.

[Пробуждение. Вы чуете Ток. Навык: Слух жилы — 1.]

— Твою налево, — сказал Костя прозрачным буквам. Буквы повисели и растаяли.

Объясняли долго, он понял быстро — профессиональная привычка. В этом мире свет был не выдумкой и не услугой ЖКХ. Свет был живой силой — здесь ее звали просто Ток, — и тек он по медным жилам, проросшим сквозь город, как корни. Пока жилы полны — в Накале светло и тепло. А в темноте заводится мрак. Не метафора. Твердята рассказывал это, и у него дергалась щека: в темноте из углов сочатся мороки — тягучие тени, которые отъедают у человека сначала голос, потом память, потом его самого.

Светочи — те, кто чует Ток, — держали жилы в порядке. Держали. Прошедшее время.

— Последнего два года как не стало, — сказал Твердята. — А нынче ночью главная жила Нижнего посада ушла в пол. Свет моргает. Четверть города уже в темноте сидит, по свечам. А свечи — это, сам понимаешь, ненадолго.

Костя слушал и ловил себя на том, что уже все понял. Главная жила ушла в пол — это короткое. КЗ на землю. Когда фаза сваливается на корпус или в грунт, автомат должен вырубить все к чертовой матери, но если защиты нет — линия жрет сама себя, греется, падает напряжение у соседей. У них тут вместо соседей — целый посад в темноте. А вместо автомата — никого.

— Покажи жилу, — сказал он.

*

Главная жила Нижнего посада оказалась медным стволом в обхват, уходящим под мостовую. Она была тусклой. И горячей — Костя приложил ладонь к соседней плите и отдернул. Не руку жалко. Жалко, если тут все спечется.

Вокруг толпился народ. Смотрели на чужака в оранжевой спецовке так, как смотрят на врача, который зашел в палату и молчит. Надеялись и боялись одинаково сильно.

— Где она уходит в землю? — спросил Костя. — Где свалилась?

Никто не знал. Жила длиной в полпосада, пробой может быть где угодно. Светоч, объяснил Твердята, чуял такое нутром. Два года как некому чуять.

[Слух жилы — 1. Приложите руку к жиле. Идите на жар.]

— Спасибо, кэп, — буркнул Костя системе. Но совет был дельный.

Он пошел по жиле, прикладывая ладонь через тряпку. Как течеискателем по трубе, только наоборот — не на холод, на жар. Народ тянулся за ним молчаливой кишкой. Триста метров. Четыреста. У горелой коновязи жила грела так, что воздух дрожал.

— Здесь, — сказал Костя.

Под плитой жила дала трещину, и из трещины медный волос дотягивался до влажной земли — до подземного ключа, который тут бил прямо из породы. Вот тебе и земля. Классика. Изоляции ноль, фаза сидит на мокром грунте, линия коротит сама в себя, и чем дальше — тем жарче.

Светоч, сказали ему, залечил бы жилу — влил бы силу, срастил. Костя силу вливать не умел. Костя умел другое.

— Рубильник у вас есть? — спросил он. — Чем питание режут?

Рубильника не было. Резать Ток считалось святотатством — Ток жизнь, Ток не режут. Костя посмотрел на темнеющий край посада, где между домов уже собиралась та самая тягучая муть, и понял, что спорить о святотатстве будет потом.

Он сделал по-своему. По-магнитогорски.

Сначала — разгрузить. Он велел мужикам отвести мелкие жилы-ответвления в сторону, развести по другим ветвям — перекинуть нагрузку, чтобы ослабить главную. Светочи, оказывается, так не делали никогда; им в голову не приходило, что свет можно просто... перераспределить. Костя объяснял на пальцах: не можешь починить трубу под напором — сначала перекрой соседние краны, сбрось давление.

Потом — заземление. Нормальное, а не этот случайный волос на ключ. Он велел тащить медь — любую, лом, украшения, посуду — и свил из нее толстую косу. Один конец к жиле выше трещины, другой — глубоко в тот самый ключ, в воду. Дал пробою уйти организованно. Контролируемо. Чтобы ток свалился не куда попало, а туда, куда Костя скажет.

[Слух жилы — 2. Внимание: перегрузка отводной косы.]

— Знаю, — процедил он, держа косу тряпкой. Медь в руках пела все выше. — Знаю, родная, терпи.

И на пике, когда жар стал нестерпимым, Костя сделал последнее — то, за что его бы на подстанции уволили и правильно сделали бы. Он сорвал с главной жилы изоляционную обмотку выше трещины и замкнул ее на свою косу накоротко. Сам стал перемычкой на долю секунды. Пустил весь дурной ток мимо больного места — в землю, в воду, в ключ.

Было больно. Было очень больно — как тогда, на ошиновке, только он успел подумать: ну хоть умру по профессии.

Вспышка.

Темнота.

Потом — свет.

Ровный, теплый, золотой. Жила над головой горела в полную силу, трещина темнела залеченным шрамом — Ток, перестав жрать сам себя, сам затянул рану, как кровь сворачивается на порезе. Посад загорелся окнами от края до края. Муть между домов сдохла, пискнув.

Костя лежал на мостовой, и правая ладонь у него была сожжена в хлам — настоящий ожог, не системный, волдыри и черное мясо. Это и была цена. Левой он еще шевелил. Уже хорошо.

[Короткое устранено. Светоч признан. Уровень 2.]
[Сила жилы: 3. Новый навык: Перемычка — вы можете пустить Ток в обход. Осторожно: в обход идет и через вас.]

— Спасибо, что предупредил, — сказал Костя потолку. — Раньше бы.

Твердята ревел в голос и совал ему под голову свой балахон. Народ стоял на коленях прямо в лужах света. Кто-то притащил холодной воды — лить на ожог, и Костя впервые за этот безумный день понял: его тут не отпустят. Светоч один на весь город. Домой дороги он не чует. А город без света сдохнет за ночь.

Он закрыл глаза. И тогда система показала последнее — сама, без спросу:

[Внимание. Центральная станция, Накал-Исток, не отвечает 740 дней. Накопление перекоса: критическое. При срыве Истока город погаснет целиком.]

Костя полежал еще. Послушал, как ровно, довольно гудит под спиной теплая медь спасенного посада. Поднял здоровую руку, посмотрел на обожженную.

— Значит, у вас тут где-то главная подстанция, — сказал он Твердяте. — И на ней дежурный уснул на два года. Ну здравствуй, город. Показывай, где у вас тут Исток. И найди мне, ради бога, нормальные перчатки.

ЛитРПГ 24 окт. 16:31

Фаза, ноль и земля, или Как я заземлил чужую грозу

Фаза, ноль и земля, или Как я заземлил чужую грозу

Ток дурака не любит.

Витя Кулаков усвоил это не из инструктажа — инструктаж он, чего греха таить, подписывал не читая, — а в тот день, когда напарник схватился за «обесточенную» фазу и улетел с опоры в сугроб. Выжил. Но заикаться стал. С тех пор Витя все проверял по три раза, и за девять лет в оперативно-выездной бригаде тольяттинской горсети ни разу не поймал даже щипка.

Утро выдалось мокрое и подлое.

Морось, ноль на градуснике, провода в ледяной корке — та самая погода, когда диспетчер звонит каждые десять минут, а ты стоишь под опорой и думаешь, что зря не пошел в сантехники, как звал двоюродный. Авария на фидере в Комсомольском. Бригада — он да стажер Руслан, который переживал за новую куртку сильнее, чем за десять киловольт над головой.

— Полезай, — сказал Витя.

— А может, вы?

На том разговор и кончился. Полез сам. Как обычно.

Скобы скользкие, указатель напряжения показал чисто, все по уму. Он даже выдохнул. И вот тут небо моргнуло. Не молния — молнии Витя знал, они грохочут и пахнут бедой заранее. Это было тихое. Белая вспышка снизу вверх, будто из мира разом вынули все цвета, и его дернуло — коротко, зло, без замаха.

Темнота.

Потом — камень под щекой. Теплый, сухой, пах озоном. И откуда-то сбоку, хоть убей, жареным луком. Витя поднял голову.

Тольятти вокруг не наблюдалось.

Площадь. Брусчатка. А над площадью, упираясь в брюхо низкой, вечно перекатывающейся тучи, стояла башня — не бетон, не металл, а что-то вроде окаменевшего жгута из множества перевитых жил, и по этим жилам, медленно, как кровь, тек свет. Голубой. Живой. Витя смотрел на нее снизу — так же, как минуту назад смотрел на опору ЛЭП, — и в груди у него что-то дернулось, как рыба на крючке.

— Приплыли, — сказал он вслух.

И в воздухе перед глазами, прямо поверх башни, проступили буквы. Не на экране — в самом воздухе, будто кто-то выжег их на сетчатке:

[Громница приветствует чужака.]
[Смекалка: 3. Удача: 1. Ремесло: ???]

— Ага, — сказал Витя. — Конечно. Почему нет.

Он был не из тех, кто падает в обморок от чудес. Он был из тех, кто сначала ищет, где тут рубильник.

Нашелся не рубильник, а девчонка. Лет шестнадцати, в сером балахоне, перепачканном сажей, — она тащила через площадь ведро, в котором не вода плескалась, а что-то посверкивало. Увидела Витю, сидящего на мостовой в оранжевой сигнальной куртке с катафотами, и ведро чуть не выронила.

— Ты откуда такой яркий?

— С опоры упал, — честно ответил Витя. — Длинная история.

Звали ее Пелагея, была она подмастерьем у громников — так тут называли людей, что обслуживали башни. Жилы, объяснила она, растут сами, тянутся к Небесной Пре — к той вечной туче наверху, — и собирают из нее Разряд. Город живет этим светом: греет им дома, печет хлеб, прядет нить. А раз в год, в праздник, самую большую Жилу «кормят» досыта — и тогда она сбрасывает лишний Разряд в небо. Гром, свет, ликование.

— Красиво, — сказал Витя. — А люди гибнут?

Пелагея осеклась.

— Бывает. Когда Разряд... недоволен. Выбирает кого-то в толпе. Старшина говорит — это Пря берет свое. Отдаем, молимся.

Витя встал. Колени ныли, ладони саднили — похоже, при «перелете» его все-таки приложило. Он подошел ближе к Большой Жиле, к самому ее основанию. Присел на корточки. Посмотрел, как смотрел тысячу раз на подстанции.

И все понял.

Жила уходила в землю голым комлем. Просто втыкалась в брусчатку — и все. Ни отвода, ни контура, ничего. Гигантский накопитель на десятки тысяч вольт, напитанный до отказа, стоял посреди площади — и ему некуда было сбросить лишнее, кроме как через ближайшую проводящую хрень. А ближайшая проводящая хрень в праздник — это мокрая от дождя толпа. Соль, вода, страх. Идеальный путь.

Никакая это не Пря выбирала. Это был пробой на землю через людей. Самый тупой, самый школьный пробой.

[Ремесло опознано: Электромонтер.]
[Новый навык доступен: Заземление (ур. 1).]

— Пелагея, — сказал Витя тихо. — Когда праздник?

— Завтра в полдень.

— А снег... то есть дождь — будет?

— Он всегда в праздник. Пря плачет от радости.

Витя закрыл глаза. Представил площадь, полную народа, и перенапряженную Жилу над ними. И понял, что опять полезет сам.

Старшину громников звали Кологрив — здоровый, бородатый, с ладонями как совковые лопаты. Витю он выслушал молча, а когда тот договорил про «воткнуть в землю медную штуку и отвести гнев вашего бога в сторонку», побагровел.

— Чужак, — сказал Кологрив, — ты предлагаешь оскорбить Прю. Отнять у нее право.

— Я предлагаю, чтоб завтра никто не сдох, — Витя пожал плечами. — А бог ваш, если он нормальный бог, обижаться не станет. Он же не садист, правда?

Кологрив его выгнал. Разумеется.

Тогда Витя сделал то, что делал всегда, когда начальство было против, а работу сделать надо: пошел и сделал молча.

Ночь он просидел с Пелагеей и парой ее друзей-подмастерьев — таких же чумазых и еще не разучившихся задавать вопрос «а почему». Медь тут была. Проволока, прутья, обрезки жильных нитей, что проводят Разряд не хуже провода. Витя чертил прямо на брусчатке угольком: контур заземления, штырь поглубже в грунт — благо площадь к утру раскиснет, — и отвод от комля Жилы вниз, в сторону, в старый пересохший колодец за площадью.

— Путь наименьшего сопротивления, — бубнил он, вколачивая медный прут. — Ток — он как вода, как мужик с зарплаты. Идет туда, где легче. Сделаем ему дорожку полегче, чем через бабушку в первом ряду, — он по ней и пойдет. Физика, Пелагея. Скучная, как понедельник.

[Навык «Заземление» повышен до ур. 2.]
[Смекалка: 5. Доступно: Короткое замыкание (ур. 1).]

К рассвету контур был готов. Кривой, наспех, на честном слове и медной проволоке — но Витя такие делал на морозе под матюки диспетчера и знал: держит.

В полдень площадь набилась людьми.

Морось превратилась в ливень. Жила налилась до того, что свет в ней из голубого стал белым, недобрым. Кологрив в праздничном затянул молитву, толпа подхватила. И Витя почувствовал этот запах — тот самый, озоновый, перед пробоем. Волосы на руках встали дыбом.

— Сейчас, — выдохнул он. — Пелагея, отвод!

Девчонка рванула рычаг грубой коммутации — связку из медной нити, которую они свели к самому комлю.

Жила рванула.

Белая плеть ударила вниз — и не нашла толпу. Нашла дорожку полегче: по медному прутку, по контуру, в землю, в старый колодец, который ахнул паром и выплюнул в небо столб искр. Гром тряхнул площадь так, что у Вити зазвенело в черепе. Люди попадали на колени.

Но живые. Все до одного — живые.

Ладони Витя себе сжег. Прут в последний миг повело, он придержал голой рукой — и теперь кожа слезала лоскутами, и это было больно так, что в глазах плавали те самые системные буквы.

[Разряд отведен. Жертв нет впервые за 40 праздников.]
[Удача: 4. Статус обновлен: Отмеченный.]

На правом предплечье, там, где ничего не было, проступил рисунок. Тонкий, ветвистый — точь-в-точь след от удара молнии, фигура Лихтенберга, Витя такие видел на картинках у пострадавших. Только этот светился. Слабо, но светился.

Кологрив стоял над ним — мокрый, бледный, и борода тряслась.

— Ты... отнял у При право.

— Я отнял у вас привычку хоронить, — прохрипел Витя. — Разница есть.

Старшина долго молчал. Потом опустился на одно колено — тяжело, как опускается гора, — и остальные громники за ним. Витя, честно сказать, предпочел бы аптечку и пантенол, но чего нет, того нет.

Вечером, когда ладони кое-как замотали чистой тканью, Пелагея принесла ему горячего — пахло тем самым жареным луком, по которому он опознал этот мир еще в первую минуту.

— Витя, — сказала она. — Пря тебя пометила. Знаешь, что это значит?

— Что мне теперь контуры по всему городу тянуть, — он усмехнулся. — Работенки непочатый край.

— Нет. — Она смотрела серьезно, по-взрослому. — Это значит, она тебя узнала. Она тебя не просто так сюда дернула. Отмеченных вызывают. Старшина говорит — за последние сто лет ты третий.

Витя перестал жевать.

Вызывают. То есть та тихая белая вспышка снизу вверх, что сняла его с опоры в Тольятти, — это был не сбой, не пробой, не несчастный случай. Это был звонок. Кто-то — или что-то — набрало его номер.

Он посмотрел на светящийся след на руке. На башню за окном, в брюхе вечной тучи.

— А двое предыдущих? — спросил он. — Которые до меня. Они где теперь?

Пелагея отвела глаза.

И Витя понял, что это уже совсем другая история. Та, в которой одним заземлением не отделаешься.

ЛитРПГ 24 окт. 16:16

Сносу нет, или Последняя верста

Сносу нет, или Последняя верста

Сапожник знает про обувь одно: она честнее хозяина.

Человек тебе наврет, куда ходил. Подошва — нет. Стоптана наискось снаружи — косолапит и, значит, по жизни вихляет. Протерта на носке — волочит ногу, бережет колено, а то и просто пьет. Каблук сбит на одну сторону — таскает сумку всегда в правой руке. Я за двадцать пять лет научился читать людей снизу вверх, от подметок к лицу, и редко ошибался.

Будка моя стоит на центральном рынке Пскова, между цветами и ключами. «Ремонт обуви, замена набоек, молнии». Сквозняк из-под двери, запах клея, который я уже не чую, и пальцы, которые к сорока годам перестали отогреваться даже летом. Романтика, как вы понимаете, прет отовсюду.

Жена когда-то говорила: брось, Сеня, руки сгубишь. Жены нет уже восемь лет. Руки пока есть.

В тот октябрьский вторник дождь шел с утра — такой мелкий, занудный, будто небу самому надоело, но выключить забыли. Народу ноль. Я сидел, менял молнию на детском сапожке и слушал, как капает с козырька.

Женщина вошла без стука. Лет шестьдесят, платок, лицо серое. Положила на прилавок берцы — мужские, армейские, ношеные, но крепкие. Одна подошва лопнула поперек, почти надвое.

— Почините, — сказала. — Чтоб дошел.

— Куда дошел-то? — спрашиваю машинально, беру берц, верчу. Хорошая кожа, старая выделка, таких давно не шьют.

Она не ответила. Положила деньги — больше, чем за такую работу берут, — и вышла в дождь. Я даже окликнуть не успел. А когда опустил глаза на подошву, воздух над прилавком дернулся.

Букв я сперва не разобрал. Они висели сами по себе, бледно-зеленые, как циферблат старых часов в темноте.

[Система «Верста» активна]
[Квест «Последняя верста»: обувь не изношена — она не дошла. Владелец встал на Большаке. Почини — верни ему дорогу]
[Цена провала: твой шов ляжет на твою ногу]

Я сделал единственно разумное. Закрыл будку и пошел домой пить чай.

Чай не помог.

Окно не отставало — висело перед глазами, пока я кипятил, пока резал хлеб, пока пытался смотреть новости. Бледно-зеленое, терпеливое. И внизу строчка, от которой холодок полз под ребра: таймер. 71:58. 71:57. Трое суток с мелочью.

Ладно. Я человек не суеверный, но и не дурак. Если мир сошел с ума — надо хотя бы понять правила. У всякой игрушки есть правила, даже если тебя не спросили, хочешь ли ты играть.

Я вернулся в будку ночью. Зажег лампу, взял берц, вдел дратву в кривую иглу — ту самую, рабочую, с загнутым ушком. Проколол кожу у края разрыва. Протянул нить.

Мир сложился внутрь.

Будки не стало. Я стоял на дороге. Не на асфальте — на укатанной земляной дороге, широкой, уходящей в обе стороны за горизонт, под небом цвета остывшего чая. Большак. Я сразу понял, что он так зовется, будто слово само вошло в голову.

По дороге шли люди. Молча, в одну сторону, не оглядываясь. Старик с котомкой. Девочка с портфелем. Мужик в телогрейке. Шли ровно, как по делу, и я их не окликал — язык присох.

[Уровень 1. Навык «Чтение следа» разблокирован]
[Ты видишь, что обувь идущих светится ровно. Их дорога цела]

А впереди, шагах в двадцати, стоял один.

Стоял и не двигался. Высокий, в такой же телогрейке, босиком на одну ногу — второй берц был на нем, лопнувший, тот самый. Он переступал на месте, как застрявший в грязи, и каждый раз, когда ставил босую ступню, по ней шла трещина — вверх, к колену. Камень. Он медленно каменел снизу.

Поток обходил его, как ручей обходит валун. Никто не смотрел.

— Эй, — выдавил я наконец. — Мужик.

Он повернул голову. Лицо обычное, усталое, небритое. Глаза живые.

— Не могу идти, — сказал он просто. — Нога не держит. Вторая вон, — кивнул на босую, — уже не моя почти.

Я присел. Профессия — она и на том свете профессия. Осмотрел берц прямо на ноге. Разрыв поперек, по линии сгиба; кожа лопнула не от старости — от одного резкого шага. Я такие видел: когда человек бежит, спешит, рвет обувь на бегу.

— Торопился куда? — спросил.

Он помолчал.

— Домой бежал. С завода. Звонок был — жене плохо. Побежал через пути, а тут… — он дернул плечом. — Сердце. Прямо на насыпи. Не добежал метров сто.

Вот оно что. Я, значит, чинить должен не кожу. Кожа — ерунда, латка в три стежка. Я должен зашить те сто метров, которые человек не добежал.

[Квест обновлен: он рвался не идти — он рвался домой. Чтобы шов держал, нужна кожа, прошедшая его путь]

Опять загадками, зараза.

И тут дошло. Латать разрыв обычной дратвой — все равно что заклеить скотчем. Снаружи продержится, внутри разъедется. Чтобы шов лег намертво, нужна дратва, которая сама знает дорогу. Нужен кусок кожи от обуви, которая этот путь — от завода до дома — реально ходила. Ногами. Каждый день, годами.

А у меня таких заготовок нет. У меня тут все фабричное.

Зато есть в будке, в фанерном ящике под столом, гора невыкупленной обуви. Люди сдают в ремонт и не возвращаются — годами. Среди них, я помнил, лежали стоптанные ботинки какого-то деда с того же завода, с «Псковкабеля»; он помер, за ними пришел сын, забрал только один, второй бросил — «на что мне один».

Вот эта кожа дорогу знает.

Мир качнулся обратно — я снова в будке, игла в руке, таймер 64:10. Я перерыл ящик, нашел тот одинокий ботинок. Подошва стоптана ровно, наружу чуть, каблук сбит влево — ходок, честный, тихий. Я вырезал из голенища полосу. Расщепил на дратву — тонко, по старинке, как отец учил.

Решение было мое. Не Система подсказала, какую кожу брать, — я сам вспомнил про ящик, сам выбрал ботинок. И окно это заметило:

[Уровень 2. Мастерство +1. Навык «Верная дратва»: твой шов теперь держит чужую дорогу]

Снова прокол. Снова Большак.

Я сел перед застрявшим прямо в дорожную пыль, снял с его ноги лопнувший берц — осторожно, нога уже до щиколотки была холодным камнем, — и стал шить. Шило, протяжка, узел, затяжка. Шов «в две иглы», внахлест, как деды делали, чтоб вода не брала.

И пока шил — дорога под нами дрожала. Каждый стежок тянул что-то назад: я будто подтаскивал к нам те недобежанные сто метров, сматывал их, как нитку на катушку.

Рука устала, в глазах рябило. Сколько прошло — не скажу. Может, час. Может, минута. На Большаке время дурное.

Последний узел. Прикусил дратву — зубами, как всегда, тьфу, привычка.

Берц сел как влитой. Я надел его обратно на окаменевшую ступню — и камень пошел трещинами наоборот, осыпался чешуей, и под ним проступила живая кожа. Нога дрогнула. Пальцы шевельнулись.

Мужик встал. Полностью.

— Держит, — сказал он удивленно. Переступил раз, другой. — Держит!

— Иди, — говорю. — Пока я добрый и колено не разогнулось.

Он пошел. Влился в поток, уже не стойма — шагом. И у самого горизонта, где небо цвета остывшего чая сходилось с дорогой, на секунду обернулся. Поднял руку. И там, вдали, я будто разглядел крыльцо и женщину на нем. Жену, которой стало плохо. Которая, видать, ждала там своего бегуна куда дольше, чем он стоял на дороге.

Добежал. Через сто метров и восемь лет.

[Квест «Последняя верста» закрыт]
[Уровень 3. Ловкость +1, Мастерство +1]
[Открыто: «Книга невыкупленного». В твоем ящике 47 пар. У каждой есть хозяин, который куда-то не дошел]

Мир сложился обратно. Лампа. Клей. Дождь за фанерной стеной.

Берцы той женщины лежали целые, зашитые верной дратвой. Я посмотрел на свою правую ногу — там, под брючиной, на голени багровел тонкий рубец. В точности по линии шва.

Цена, значит. Честная. Каждый чужой путь теперь — метка на мне.

Я усмехнулся. Двадцать пять лет чинил обувь, чтоб люди доходили до работы и до дома. Теперь, выходит, чтоб доходили чуть дальше.

Утром я выдвинул из-под стола фанерный ящик. Сорок семь пар. Стоптанные, забытые, чьи-то последние. Над каждой, если присмотреться, подрагивала бледно-зеленая строчка.

Я взял верхнюю пару. Женские туфли, каблук сбит внутрь, носок протерт — спешила всю жизнь, видать, и куда-то не успела.

Вдел дратву в кривую иглу.

— Ну, — говорю. — Показывай, куда тебе надо.

ЛитРПГ 18 окт. 20:46

Отпуск строго по рецепту, или Как я остановил чужой мор

Отпуск строго по рецепту, или Как я остановил чужой мор

Вечерняя смена в аптеке — это маленький театр. С бабушками в главных ролях.

Семь вечера, Комсомольский проспект, за стеклом сыплет мокрый пермский март — не снег даже, а какая-то небесная сопля. Я, Костя Ревякин, провизор первой категории, девятый год за стойкой «Будь здоров», в сотый раз объясняю Зинаиде Петровне простую вещь:

— Порошок «от всего» — это аскорбинка. Витамин С. Простуду не лечит.

— А Люба с пятого этажа говорит, помогает.

— Любе вера помогает. И то, что простуда и так за неделю проходит.

Поджав губы, оскорбленная в лучших чувствах, Зинаида Петровна уходит в метель. Я вздыхаю. Платят немного, спина к вечеру деревянная, половина народу лечится ютубом и приходит спорить. И все-таки есть в этом что-то честное. Человеку плохо — ты даешь ровно то, что работает, и ровно в той дозе, в какой надо. Ни миллиграммом больше. Передоз парацетамола гробит печень не хуже самой болезни; это я зазубрил еще в фарме, на всю жизнь.

Без пяти восемь заходит последний.

Мужик странный. Пальто до пят, старомодное, пахнет от него нафталином и чем-то еще — травой, что ли, сушеной. Ставит на стойку бутылочку. Темное стекло, воск по горлышку, бумажка с закорючками вместо этикетки.

— Распознай, — говорит. Не «здравствуйте», не «помогите». Просто — распознай.

Профессиональный интерес сильнее усталости. Я ковыряю воск, вытаскиваю притертую пробку, подношу к носу. Камфора? Нет. Что-то резкое, зеленое, и под ним — сладковатая гниль...

И тут пол ушел.

Без спецэффектов. Просто аптека мигнула, как лампочка перед тем как перегореть, и — все.

Темнота.

Очнулся я на соломе. Воняло дымом, кислятиной и бедой — тем особым запахом, который я знал по больничным коридорам, где лежат те, кого уже не вытащить. Над головой — низкий закопченный потолок. В углу кто-то кашлял: долго, с клекотом, выворачивая легкие.

А перед глазами висела табличка. Полупрозрачная, светящаяся, прямо в воздухе:

[Мир Перевал встречает тебя, чужак.]
[Класс определен по ремеслу души: Аптекарь. Уровень 1.]
[Навык: Рецептура (1). Навык: Трезвый глаз (1).]
[Внимание: в поселении Горловка — Поветрие. Выживших: 61 из 240.]

Я поморгал. Табличка не исчезла. Поморгал еще — ну мало ли, приложился головой, глюки. Глюк оставался.

— Очнулся, чужак? — надо мной склонилась баба в сером платке. Лицо серое, под глазами мешки. — Тебя Гольд-аптекарь за ноги приволок, сказал, с неба свалился. А потом сам к утру и помер. Поветрие.

Отлично. Попал. В чужой мир, в разгар мора, на место покойника. Карьерный рост, мечта провизора.

Три дня я разбирался, что тут вообще творится. И чем дольше разбирался, тем яснее было: никакой мистики. Никакого проклятья, как верещал местный алхимический цех — важные дядьки в красных колпаках, что драли втридорога за «очистительный отвар» цвета ржавой лужи.

Понос. Рвота. Жажда. Люди высыхали за сутки, как забытый на подоконнике фикус. Я видел это в учебнике по инфекционным — ну, не живьем, картинку помнил. Холера. Или что-то до ужаса на нее похожее. И пили все — и хворые, и здоровые — из одной бочки, что стояла посреди двора. В ту же бочку текло с крыши, где сушилось... да там все сушилось.

[Навык «Трезвый глаз» сработал. Выявлена причина Поветрия: гнилая вода.]
[Задача: останови Поветрие. Награда: ?]

— Спасибо, кэп, — буркнул я табличке. — Без тебя бы ни в жизнь не догадался.

Начал я с простого. С того, что в фарме зовут скучным словом «санэпидрежим», а по-человечески — не лей себе в рот всякую дрянь.

Бочку — опрокинуть. Воду — только кипяченую, остуженную. Больных — в один сарай, здоровых — в другой. И руки, руки мыть, золой, раз мыла нет. Бабу в сером платке — звали ее Ладо — я поставил главной над кипячением. Сперва она крестилась на меня как на юродивого. Потом, когда за день никто новый не слег, перестала.

Но главное было другое. Высыхающему человеку нужно вернуть воду. Не просто воду — воду с солью и сладким, чтоб она всосалась, а не вылетела насквозь. Регидрон. Копеечный порошок, который у нас по весне брали пачками. Соль, щепоть, на кулак меда, чистая вода. Мешаешь, поишь по ложке, часто.

Первой подняли девчонку лет семи, уже синюю. К утру она просила есть.

[Навык «Рецептура» повышен до 3.]
[Открыт навык: Диагноз (1).]
[Уровень 2.]

На пятый день за мной пришли.

Не поблагодарить — куда там. Цех алхимиков терял деньги; живые и трезвые горожане больше не покупали ржавый отвар. Меня поволокли на двор к посаднику — местному начальнику, толстому мужику с глазами испуганными, как у налима. У него умирал сын. Единственный.

— Лекари говорят — порча, — сипло сказал посадник. — Говорят, чужак порчу и навел. — Он смотрел на меня, и в глазах дрались надежда и страх. — Спасешь — озолочу. Нет — закопаю. Тебя первым, рядом с ним.

Мальчишка лежал восковой. Пульс — нитка. Я тронул ему живот, оттянул веко, глянул на язык. Та же беда. Только запущенная — алхимики третий день вливали в него свою дрянь и пускали кровь. Кровь пускали! Из обезвоженного ребенка!

В груди дернулось — зло, холодное.

— Воду мне, — сказал я. — Кипяченую. Соль. Мед. И гоните отсюда этих, в колпаках, пока я им самим кровь не пустил.

Я поил его по капле. Всю ночь. Смачивал губы, считал, ждал. Система молчала — у нее, видно, не было окошка для «сиди и не дай ребенку умереть, потому что больше ты ничего не можешь». А я больше ничего и не мог. Регидрон да терпение. Вся моя великая земная магия.

К рассвету мальчишка открыл глаза и спросил пить. Сам.

[Задача выполнена: Поветрие остановлено. Спасено: 183 из 240.]
[Уровень 5. Навык «Рецептура» (6). Навык «Диагноз» (3).]
[Репутация в Горловке: Чужак-Знахарь.]

Посадник и правда озолотил — по местным меркам: мешок серебра, крыша над головой, уважение. Цех алхимиков затаился. Ладо напекла пирогов. Девчонка, та первая, таскалась за мной хвостом.

Красота, да?

Вот только одно не сходилось.

Я же провизор. Я привык читать состав. И когда отмывал ту самую бочку, на дне нашел осадок — серо-зеленый, склизкий, со сладковато-гнилым запахом. Точь-в-точь как из бутылочки, которую мне сунул покойный Гольд-аптекарь за минуту до того, как я провалился сюда.

Воду в Горловке не испортила гниль. Воду отравили. Аккуратно, с умыслом, одной и той же пакостью — и тут, и, похоже, там, откуда меня выдернули.

[Открыта цепочка задач: Кто разливает Поветрие?]
[Внимание: подобный осадок зафиксирован в трех поселениях Перевала.]

Я посмотрел на светящуюся строчку. За окном сарая вставало чужое солнце — два солнца, если честно, но к этому я уже притерпелся.

— Ну здравствуй, — сказал я табличке. — Значит, у нас с тобой не мор. У нас с тобой — дело.

И впервые за девять лет за стойкой мне стало по-настоящему интересно, что там дальше по рецепту.

ЛитРПГ 18 окт. 20:36

Гарантийный случай

Гарантийный случай

Часовщик знает про время одну вещь, которую не знает больше никто: оно никогда не стоит. Даже когда кажется, что стоит. Даже когда ты сам стоишь — согнувшись над верстаком в подземном переходе у тверского вокзала, с лупой в глазу, двадцать девятый год подряд.

Меня зовут Семен Гречин. Будка три на два метра, вывеска «Ремонт часов» выцвела так, что читается «емонт ча». Мимо шаркают люди с чемоданами, сверху гудят электрички на Москву и на Бологое, пахнет пирожками из киоска напротив и еще чем-то подвальным, вечным. Я чиню механику. Кварц берут в сетевых точках, а ко мне несут то, что дорого не деньгами — дедовскую «Победу», швейцарский будильник из приданого, наручные с гравировкой «от завода — лучшему». Люди думают, что чинят железку. На самом деле они чинят память. Я это давно понял и помалкиваю.

Жена говорила: Сема, ты всю жизнь возишься с чужим временем, а свое просыпал. Валя умерла три года назад, в марте. С тех пор ее «Чайка» лежит у меня в верхнем ящике и не идет. Я не завожу. Не могу. Пусть стоит на без двадцати девять — там, где остановилась.

Вот.

В тот вторник, в семь утра, когда я еще не поднял жалюзи, в стекло постучали. За ним стоял мужик в длинном сером плаще, не по погоде — на улице слякоть, апрель. Лица толком не разглядеть. Он просунул в щель коробочку и сказал одно слово: «Гарантийный». И ушел. Быстро, будто боялся опоздать.

В коробочке лежали часы.

Карманные, на цепочке, корпус из белого металла — не серебро, не сталь, что-то, чего я за двадцать девять лет не держал в руках. Ни клейма мастера, ни пробы, ни страны. Я вскрыл заднюю крышку привычным ногтем. И вот тут у меня под ребрами что-то дернулось, как рыба на крючке.

Внутри не было ни пружины, ни батарейки, ни единого источника хода. Голый механизм — колеса, анкер, баланс — все на месте, все крутится. А крутиться не от чего. И стрелки показывали шесть сорок. Через двадцать минут. Будущее.

Я моргнул. Циферблат мигнул в ответ — и по белой эмали побежали синеватые буквы, тонкие, как трещинки на старом лаке:

[Система «Ход» синхронизирована.]
[Мастер Семен. Специализация: Механика. Уровень 1.]
[Внимание: Большой Ход города Отсчет останавливается. Расчетное время полной остановки — 06:00. Запущен квест «Гарантийный случай».]
[Цена провала: при остановке Большого Хода все часы, включая ваши собственные, обнуляются. Выхода нет.]

А потом переход пропал.

Пирожки, электрички, шаги — все смыло, будто кто-то выдернул вилку из розетки. Я сидел на своем табурете посреди площади, которой не бывает. Булыжник. Дома из темного дерева и чего-то вроде кости. А в центре — башня. Ратуша не ратуша, но высоченная, и на ней циферблат размером с хоккейное поле. Стрелки ползли к шести. Медленно. Рывками. Так ходят часы, у которых загустело масло и вот-вот встанет анкер.

Я часовщик. Я такое слышу раньше, чем вижу. И я услышал — весь этот город дышал через силу.

— Вы мастер? — Передо мной стояла девчонка лет двенадцати, в платье не по сезону, босая. На запястье у нее светились цифры — песочно-рыжие, живые. 11:42. И пока я смотрел, стало 11:41.

— Это что? — спросил я, хотя уже знал. Не хотел знать, а знал.

— Сколько мне осталось, — сказала она буднично, как про погоду. — У всех так. У вас нет, потому что вы оттуда. Башня встанет — и у всех сразу ноль. Дедушка говорит, вы один умеете руками. Не молитвой, а руками.

Дед сидел тут же, на ступенях. Старый, в плаще — том самом, сером. Тот, что стучал в стекло. На его запястье горело 00:04. Четыре минуты.

— Я последний смотритель, — просипел он. — Триста лет наш род заводил Ход. А его не заводить надо. Его чинить. Этого мы не умеем. Я искал того, кто умеет, по всем мирам, где время идет. Нашел тебя. Прости, что без спроса.

Я хотел сказать все, что думаю про людей, которые без спроса суют в чужую будку черт-те что. Но у деда на руке было четыре минуты. Три пятьдесят девять.

— Где доступ к механизму, — сказал я. Не спросил. Сказал.

Внутри башни было как в соборе и как в утробе одновременно. Колеса в два моих роста, маятник — бревно на цепи, и анкер — спусковой механизм, сердце любых часов — величиной с автомобиль. Я поднимался по лесам, и с каждым пролетом Система щелкала мне в ухо:

[Осмотр трансмиссии. Логика хода усвоена. Уровень 2. +1 к навыку «Чутье механизма».]

Левел-ап я получил не за то, что убил кого-то. За то, что понял: нижние колеса целы, масло живое, завод полный. Болезнь выше.

Анкер.

Я забрался к нему и минут пять просто смотрел. Или десять. Или три — кто там считал, время в башне шло криво. Анкерная вилка — та деталька, что отмеряет ход по тику — была сточена. Не сломана. Сточена, как ступенька, по которой триста лет ходят одной ногой. Смотрители ее заводили, заводили, гоняли на износ — и ни разу не правили геометрию. Потому что не знали, что ее надо править. Молитвой вилку не наточишь.

[Диагноз верен. Квест обновлен: восстановить анкерную вилку. Инструмента в этом мире нет.]

Вот спасибо. Инструмента нет.

Зато он был у меня. В будке, за три метра и один мир отсюда, в фартуке остался надфиль. Я закрыл глаза и потянулся туда, как тянешься в темноте к выключателю, который знаешь наизусть. И — надфиль лег в ладонь. Холодный, свой, с заусенцем на ручке, который я все собирался сточить да ленился.

[Уровень 3. Открыт навык «Мост»: вы носите свое между мирами. Пока держите в голове — держите в руке.]

Дальше была работа. Та самая, из-за которой люди несут мне железки вместо того, чтоб купить новую. Я лег грудью на холодный металл анкера, сточенного триста лет назад, и начал снимать по десятой доле миллиметра. Руки тряслись — не от страха, от возраста, но тряску я давно научился ловить на выдохе. Снял. Проверил зазор на глаз. Снял еще. Город над головой хрипел и дергался. У деда внизу было, наверное, полторы минуты.

И тут я понял, что не хватает эталона. Чтобы наточить вилку правильно, нужен ритм — верный, живой тик, по которому выставить. А все часы этого мира больны одной болезнью, от главного до запястья девчонки. Больной мир не подскажет здоровья.

Зато у меня был один верный ход.

В верхнем ящике будки. На без двадцати девять.

Я потянулся — за Валиной «Чайкой». Достал. Три года не заводил, не мог. А теперь большим пальцем повернул головку. Раз, два, три оборота. И механизм, который я считал мертвым, вздохнул и пошел. Тик. Тик. Тихий, ровный, Валин.

[Внимание: вы предоставили эталон хода. Решение необратимо.]

Да знаю я. Знаю, что необратимо. Все, что чинишь по-настоящему, необратимо.

Я выставил анкерную вилку по этому тику. По без двадцати девять, которое снова шло. Поставил на место. Отпустил маятник-бревно.

Тишина.

А потом башня взяла первый чистый удар — глубокий, как колокол, как сердце после реанимации, — и пошла. Ровно. Без рывков. Стрелки на хоккейном поле циферблата дрогнули и поползли назад, от без пяти шесть, отыгрывая у смерти минуты.

[Квест «Гарантийный случай» выполнен.]
[Большой Ход восстановлен. Обнуление отменено.]
[Мастер Семен. Уровень 4. +1 Точность. Награда: ход возвращен тому, кто вернул ход.]

Внизу дед поднялся со ступеней. На руке у него горело уже не четыре минуты — больше. Много больше. У девчонки тоже цифры поползли вверх, и она смеялась, босая, на холодном булыжнике.

Площадь дрогнула. Запахло пирожками.

Я снова сидел на табурете в переходе, лупа в глазу, жалюзи опущены. Семь ноль-ноль вторника. Будто и не уходил. В ладони — надфиль с заусенцем. А на верстаке лежали карманные часы без клейма. Стрелки стояли ровно на шести сорока, но буквы погасли. Отработали.

Валина «Чайка» тикала. В ящике, тихо. Шла.

Я закрыл глаза, и под веками еще горело: без двадцати девять ушло. Теперь там другое время. Живое.

Поднял жалюзи. Первый пассажир сунул в щель часы — обычную «Славу», треснуло стекло.

— Гарантийный случай? — спросил он.

Я хотел ответить «посмотрим». И тут циферблат «Славы» мигнул синим.

[Система «Ход»: обнаружена новая остановка. Город Межень. Большой Ход на исходе. Открыть квест «Гарантийное обслуживание»?]

Я взял надфиль поудобнее.

ЛитРПГ 17 окт. 16:16

Тепловой удар

Тепловой удар

Пчелы не врут.

Человек соврет, погода соврет — синоптики вчера обещали грозу, а небо с утра чистое, как совесть младенца, — а пчела нет. Загудела семья злее обычного перед обедом, значит, жди перемены. Так дед учил. Так всегда и выходило.

Марат Галиуллин двадцать лет варил металл на заводе в Уфе. Хороший был сварщик, разрядный; шов клал ровный, как по линейке. А потом завод как-то очень буднично, без драмы, перестал существовать — цеха порезали на лом, людей на улицу, — и Марат в пятьдесят два вернулся туда, откуда уехал в восемнадцать. В деревню. К дедовым ульям за баней.

Тридцать семей. Тридцать деревянных домиков, в каждом — город на сорок тысяч жителей, который он, Марат, обязан дотянуть до весны живым. Кредит на новые корпуса висел на шее как мельничный жернов. Мед — вот все, что отделяло его от того, чтобы снова ехать куда-то наниматься вахтой. Качать, сдавать, гасить долг. План простой, как гвоздь.

И в это утро над центральным ульем развернулось окно.

Не физическое. Висело в воздухе бледной рамкой, будто кто-то надышал на стекло, а на стекле проступили буквы.

[Система «Улей» синхронизирована. Оператор: Галиуллин М. Р.]
[Уровень 1. Опыт: 0. Доступно семей: 30]
[Внимание: в радиусе 400 м обнаружена угроза высшего приоритета.]

Марат постоял. Поморгал. Снял и протер очки — старый рефлекс, хотя очки тут были ни при чем. Окно не исчезло. Пахло, как всегда пахнет на пасеке в июле: нагретым воском, травой, чуть-чуть дымарем. И вот эта обыденность запаха почему-то убедила его сильнее всего. Галлюцинации не пахнут медом.

— Ну допустим, — сказал он вслух. Голос вышел хриплый. — И какая угроза.

Окно услужливо повернулось.

[Объект: Шершень-разведчик. Vespa. Уровень: 6.]
[Задача разведчика: пометить пасеку феромоном. При возвращении в гнездо — наведет рой. Время до подхода роя после метки: ~50 мин.]
[Прогноз при успехе разведчика: потеря 28–30 семей за один час.]

Вот теперь в груди у Марата что-то дернулось, как рыба на крючке.

Он знал про шершней. Дед рассказывал, да и сам видел в прошлом сезоне, что эти твари делают: один налетает, рубит пчел челюстями пополам, прямо в воздухе, десятками, и тащит фарш своим личинкам. А если разведчик позовет стаю — все. Пасеку выносят подчистую за вечер. Остаются пустые корпуса и ковер из крыльев под летками.

Тридцать семей. Кредит. Зима.

— Где он, — сказал Марат уже не окну, а себе.

И увидел.

Шершень сидел на прилетной доске седьмого улья. Здоровенный, с мизинец, в черно-желтой броне, и голова у него поворачивалась как у маленького экскаватора. Пчелы жались вглубь, не лезли. Умные. Знают, что лоб в лоб его не возьмешь.

Первым движением Марат схватил с верстака плоскую рейку. Замахнулся. Прихлопнуть гадину — и дело с концом, чего тут думать.

[Предупреждение. Промах разведчика по вашей вине = тревожный феромон. Шершень успеет позвать рой с земли. Рекомендация: не бить.]

Рука сама опустилась.

Он стоял с рейкой, как дурак на свадьбе, и медленно до него доходило: махать — это по-заводскому, в лоб, кувалдой по проблеме. А тут кувалда не работает. Промажешь — он взбесится и свистнет своим. Попадешь не насмерть — то же самое.

Думай, Галиуллин. Ты двадцать лет думал, как положить шов там, где не подлезть. Подумай и сейчас.

[Решение принято: отказ от прямой атаки.]
[Интеллект +1. Уровень 2. Открыто: осмотр семей как ресурса.]

Окно вдруг раскрасило ульи цветом. Над каждым — короткая строка. Сильные семьи горели ровным золотом: «42 000, боевой дух высокий». А вот над девятым — тускло-оранжевым:

[Семья №9. Особей: 11 000. Матка старая, осенью под замену. Боевой дух: средний. Статус: слабая.]

И тут Марат все понял. Как замкнуло.

Есть у пчел одна штука, про которую ему еще дед говорил, а он тогда не поверил, пока сам не увидел. Пчела шершня в одиночку не осилит — жало его броню не берет. Но если облепить его кучей, сотнями, со всех сторон, сжать в живой шар и начать трястись — внутри шара поднимается жар. Градусов до сорока шести. Шершень при сорока пяти варится насмерть. А пчела держит сорок восемь, пятьдесят. Полградуса разницы между «мы его» и «он нас». Полградуса — вся разница в этом мире.

Тепловой удар. Пчелы его просто-напросто запекают.

Только сам по себе, на открытой доске, разведчик такого не допустит — увернется, взлетит. Его надо заманить. Внутрь. Туда, где тесно и где пчел много, а бежать некуда.

— Девятая, — сказал Марат. — Прости, родная.

Он подошел к девятому улью — тому, слабому, с доживающей маткой. Откинул крышку. Снял холстик. Оттуда пахнуло теплым, гудящим, живым. Одиннадцать тысяч, которых он, если все пойдет не так, скормит шершню добровольно. Бейт. Приманка. По-заводски — пробная деталь, которую не жалко угробить на настройку.

Дымарем он пустил пару клубов — не глуша пчел, а наоборот, растревожив семью до злого, кусачего состояния. Потом взял рейку (ту самую, несостоявшееся орудие убийства) и аккуратно, бочком, согнал шершня с седьмого улья — не бить, а подтолкнуть воздухом, страхом, — к открытому девятому.

Разведчик, жадная тварь, повелся. Увидел открытое гнездо без защиты. Решил, видно, что повезло. И нырнул внутрь.

Марат накрыл улей холстиком и прижал крышкой. Оставил только леток. Сел сверху, навалился всем своим немаленьким весом и стал ждать.

[Квест «Разведчик» — финальная фаза. Цена провала подтверждена: 28–30 семей, кредит, зима. Удачи, оператор.]

Внутри, под его задом, в деревянном ящике, шла война.

Гул сменился. Стал ниже, гуще, страшнее — тысячи крыльев забили в одном ритме, и Марат спиной, через доски, почувствовал, как улей теплеет. Реально теплеет. Как мотор под нагрузкой. Пчелы облепили чужака живым комом и жгли его собой, сжигая заодно и часть себя — он знал, что в этом шаре половина из них тоже не выживет.

Пара пчел все же вылезла из летка и вкатила ему два жала — в шею и в запястье. Горячо, точно окурком ткнули. Марат не дернулся. Заслужил. Он их семью сейчас сунул под нож ради остальных двадцати девяти — пусть кусают, имеют право.

Минут десять прошло. Или пять. Или пятнадцать — кто там считал, когда у тебя под задом решается зима.

Гул опал. Выровнялся. Стал обычным, домашним, рабочим.

[Объект «Шершень-разведчик» нейтрализован. Метка не передана. Рой не вызван.]
[Квест «Разведчик» закрыт. Опыт +300.]
[Уровень 4. Хитрость +1. Выдержка +1.]
[Семья №9: потери — 4 000 особей. Статус: выжила. Матка под замену, как и планировалось.]

Марат слез с крышки. Ноги затекли. Шея горела, запястье раздувалось — надо содой. Он откинул холстик и заглянул.

На дне, среди усталых, медленно ползающих пчел, лежал черно-желтый комок. Мертвый. Запеченный насмерть собственной жадностью и чужим теплом.

— Вот так у нас, — сказал Марат. Непонятно кому. Пчелам, наверное. — В лоб не всех берут.

Он закрыл улей. Сел на перевернутое ведро, вытер лицо. Руки чуть тряслись — отходняк. И впервые за долгое время — с тех самых пор, как порезали его цеха, — внутри было не пусто, а как-то... по делу. Будто снова нашелся шов, который кроме тебя никто не положит.

Окно все висело. И, пока он сидел, оно моргнуло и подтянуло новую строку.

[Обнаружено: источник разведчика. Гнездо шершней. Расстояние: 2,3 км, направление — старая вырубка за ручьем.]
[Объект: Матка-основательница. Уровень: 18. Рой в стадии роста.]
[Если гнездо не уничтожить до конца августа — следующий разведчик придет не один.]
[Доступен квест «Вырубка». Принять?]

Марат посмотрел на окно. Потом на тридцать своих ульев, гудящих ровно и мирно в июльском мареве. Потом — в сторону ручья, за которым начиналась старая вырубка. Два с лишним километра. Матка восемнадцатого уровня. Он — четвертого.

Посолил языком распухшую губу. Усмехнулся.

— Ну допустим, — сказал он. И потянулся к дымарю.

ЛитРПГ 11 окт. 16:31

Прием по живым, или Как я лечил чужую нечисть

Прием по живым, или Как я лечил чужую нечисть

Собака по кличке Боцман сожрала носок. Целиком. Махровый — из тех, что теща привозит пачками на каждый Новый год, будто готовится к осаде.

Полчетвертого ночи. Я, Рома Долгих, ветеринар с двенадцатью годами стажа и вечным перегаром усталости, стоял над столом в омской клинике «Доктор Ай» (название не мое, я бы постеснялся) и доставал из кишок лабрадора комок ткани размером с кулак. Хозяйка всхлипывала за дверью. Пес дышал ровно. Рутина.

А потом лампа мигнула.

Не так, как когда на ТЭЦ опять что-то стряслось. Иначе. Синий свет — холодный, аптечный — залил операционную, и комната будто сложилась пополам. Кто-то выжал ее, как половую тряпку.

Темнота.

Очнулся на камне. Холодном, мокром, с запахом — господи, что это за запах. Псина, гниль и дым, все сразу. Надо мной — потолок из грубо отесанных бревен, факел чадит в кольце на стене. И тишина, в которой ясно слышно, как где-то рядом кто-то очень большой дышит с присвистом.

Я сел. Руки в перчатках все еще в крови Боцмана. Зажим «москит» — в пальцах. Телефон в нагрудном кармане халата, разряжается, одна палка.

Передо мной лежал зверь.

Описать? Попробую. Размером с корову, только длиннее, с низкой мордой, как у росомахи, и шерстью цвета мокрого асфальта. Бок вздут. Дышит рвано, с тем самым присвистом. И воняет от него так, что я, человек, которого не проймешь ничем, невольно дернул головой.

— Абсцесс, — сказал я вслух. По-русски. В пустоту.

Абсцесс я узнаю хоть во сне, хоть в чужом сарае. Подкожный, здоровый, уже прорвавшийся внутрь — отсюда и запах, и жар, который я чувствовал ладонью за полметра. Зверь подыхал. Медленно, паршиво, от заражения крови.

И тут в воздухе повисла строчка. Светящаяся, аккуратная, будто кто-то написал ее маркером по стеклу:

[Распознано: Сцепной зверь, порода Горный тягач. Состояние: Гниение (терминальное). Диагностика: доступна — навык не обнаружен. Начать?]

Я перечитал три раза. Потом сказал то, что говорит любой нормальный человек в такой ситуации:

— Да ну нафиг.

Дверь сарая открылась.

Вошел мужик. Высокий, в коже и железе, с лицом человека, который спал последний раз при царе Горохе. За ним — еще двое, с копьями. Мужик посмотрел на меня, на зверя, на мои окровавленные перчатки — и выхватил нож.

— Стоп! — Я вскинул руки. Зажим звякнул о камень. — Стоп-стоп-стоп. Я его не трогал. Он гниет изнутри. У него тут, — я ткнул пальцем в бок зверя, — гнойник. Нарыв. Понимаешь? Прорвет в брюхо — сдохнет к утру.

Мужик не понимал ни слова. Но палец мой проследил. И, видимо, что-то в моем тоне было такое — не мольба, а раздраженная деловитость врача, которого выдернули из операционной, — что он опустил нож на пару сантиметров.

— Хальд, — сказал он и ткнул себя в грудь. Потом в зверя: — Корень.

Зверя звали Корень. Запомним.

Дальше была пантомима, которой я не горжусь. Но суть я донес: дайте нож поострее, кипятка, чистую тряпку — и отойдите. Хальд смотрел, как я бреду к его издыхающему зверю, и лицо у него было такое, будто он уже прощается. Со мной, не с Корнем.

Нарыв я вскрыл с одного движения. Знаете этот звук и этот фонтан? Нет? И не надо. Хальд за спиной охнул и выругался на своем. А я уже промывал полость кипятком, остуженным до терпимого, и выдавливал дрянь, и думал об одном: антибиотик. Где я в этом сарае возьму антибиотик.

Нашел. На срубе, в сырости, росла зеленоватая плесень — та самая, родная, пеницилловая, которую любой студент-вет узнает по виду. Не лекарство, конечно. Полумера, вера в лучшее и немного удачи. Но я соскреб ее, развел в воде и залил в рану. Хуже уже не будет.

[Навык получен: Диагностика (ур. 1). Навык получен: Полевая хирургия (ур. 1).]
[Уровень 2. Репутация в клане Горного Хребта: −10 → +5 (Костоправ).]

— Ага, — сказал я окошкам. — Теперь вы объявились.

Корень выжил.

Не сразу — к утру жар спал, зверь поднял башку и посмотрел на меня тем самым взглядом, каким смотрят все пациенты, которым ты сделал больно ради их же пользы. С обидой и доверием пополам.

А Хальд встал передо мной на одно колено. И это, я вам скажу, было куда страшнее ножа.

Потому что здесь, в мире, где человек с рождения сцеплен с одним зверем на всю жизнь — своей силой, своим именем, своей, черт возьми, душой, — болезнь зверя считалась позором. Проклятием. Таких зверей добивали, а хозяев гнали из клана. Лечить их не умел никто. Лечить их было нельзя.

А я, выходит, умел.

— Костоправ, — повторил Хальд мое новое имя, глядя снизу вверх. И добавил слово, которого я еще не знал, но смысл понял сразу, кожей: он сцеплял меня. Привязывал. Так же, как был привязан к Корню.

[Внимание: инициирована Сцепка. Отказ невозможен — Сцепка односторонняя.]
[Вы привязаны к клану Горного Хребта. Статус: Костоправ. Домой пути нет — пока.]

«Пока». Хорошее слово. За него и держимся.

Боцман, кстати, наверняка очнулся на столе в Омске без хозяина и без врача. Надеюсь, швы я наложить успел. Надеюсь, теща купила ему новые носки.

А у меня под окном сарая уже собиралась очередь. Хальд что-то быстро говорил соседям, тыкал в меня пальцем, и я, еще не зная языка, читал по лицам простую вещь: у них у всех кто-то болеет. Не люди. Звери. Вся их сила, весь их мир — гниет потихоньку, а знахарей нет.

Один вет на целый клан. На целый, похоже, больной мир.

Я стянул окровавленные перчатки, бросил их на камень и вздохнул.

— Ну что. Кто на прием? Только по одному. И деньги… то есть, что у вас тут вместо денег — вперед.

ЛитРПГ 11 окт. 16:16

Безбилетник

Безбилетник

Проводник знает про пассажиров одно: все врут, куда едут.

Не со зла. Просто человек сам себе не признается, что едет не в командировку, а от жены. Или не к маме, а на похороны, которые еще не назначили. Костя Телегин за одиннадцать лет на маршруте Екатеринбург—Приобье научился не спрашивать. Билет до Серова — значит, до Серова. Чай в подстаканнике, белье за сто сорок, титан кипит, колеса стучат. Все.

Ночь была обычная. Мерзкая, если честно.

За окном — черная уральская тайга, фонари на переездах мелькали, как редкие недогоревшие спички. Половина вагона спала. Храп с седьмого места, детский писк откуда-то из середины, запах лапши быстрого приготовления и чьих-то носков, снятых без разрешения коллектива. Костя допил свой чай — холодный, он всегда забывал про него, пока не остынет, — и пошел в нерабочий тамбур покурить. Вернее, постоять. Бросил три года назад, но тамбур по привычке тянул.

И там, у холодной двери, сидел пацан.

Лет десять. Может, одиннадцать. В сером пальтишке не по погоде, старом, с обтянутыми пуговицами — такие Костя видел только на фотографиях у бабки. Пацан смотрел в пол и качал ногой, не доставая до него сантиметров пять.

— Ты чей? — спросил Костя. — С какого места?

Мальчик поднял голову. Глаза спокойные, взрослые почти. И тут Костя заметил. Окно за спиной пацана было черное, зеркальное от ночи — в нем отражался тамбур, огнетушитель, сам Костя с дурацким ежиком на макушке.

А пацана в окне не было.

В груди дернулось, будто кто изнутри зацепил крючком и повел. Костя моргнул. Пацан на месте. Отражения — нет.

[Система «ПЕРЕГОН» инициализирована]
[Роль: Проводник]
[Обнаружен безбилетный пассажир. Станция назначения: НЕ ОПРЕДЕЛЕНА]
[Уровень 1. Внимание +1]

Светящиеся буквы висели в воздухе поперек тамбура, прямо на уровне огнетушителя. Костя потрогал их пальцем — палец прошел насквозь, теплый такой, как от батареи.

— Белочка, — сказал он сам себе вслух. — Костя, это белочка. Ты же не пил.

— Вы меня видите, — сказал мальчик. Не вопрос. Констатация. — Остальные не видят. Контролер скоро придет.

— Какой контролер, тут ревизоров до Серова не будет…

Поезд дернулся. Свет мигнул. И в дальнем конце вагона, там, где тамбур в соседний, появился человек в форме. Фуражка, китель, компостер в руке — старый, механический, какими билеты щелкали лет сорок назад. Только лица под фуражкой Костя разглядеть не смог. Как ни щурился. Там была темнота. Ровная, аккуратная темнота, подшитая по краю козырьком.

[Приближается РЕВИЗОР]
[Безбилетный пассажир подлежит высадке на Перегоне]
[Высадка на Перегоне = списание. Пассажир перестает существовать во всех расписаниях]

Костя не был героем. Костя был мужик сорока двух лет с грыжей в пояснице и алиментами. Но было в этом пацане что-то, от чего ноги сами встали поперек прохода.

— Куда высадка? — спросил он у темноты под козырьком. — Тут перегон, остановок нет.

— В том и дело, — сказал Ревизор. Голос у него был вежливый, как у автоответчика. — Нет станции — нет пассажира. Безбилетных списывают между остановками. Отойдите, проводник. Это не ваш участок ответственности.

— А чей?

Ревизор поднял компостер.

И Костя сделал то, чего от себя не ждал. Он загородил пацана спиной.

[Решение: защитить безбилетного пассажира]
[Уровень 2. Твердость +1]
[Доступно: стать ПОРУЧИТЕЛЕМ. Внимание: цена поручительства — ваше место в расписании]
[Квест «Безбилетник» открыт. Найдите станцию назначения до КОНЕЧНОЙ]

Система подсунула ему выбор прямо в воздух: два прямоугольника, «Поручиться» и «Отойти». Костя прочитал мелкий шрифт — он всегда читал мелкий шрифт, работа такая. «Если станция не будет найдена до Конечной, списан будет поручитель». То есть он.

Смешно. Он даже хмыкнул. Одиннадцать лет возит чужих людей неизвестно куда, и первый раз, когда реально надо кого-то довезти, — ценой себя.

Он ткнул в «Поручиться».

Ревизор наклонил голову — темнота под козырьком качнулась. Компостер щелкнул вхолостую.

— Как знаете. До Конечной. — И растворился, будто его втянуло в вентиляцию.

— Так, — сказал Костя и сел на корточки перед пацаном. — Тебя как звать?

— Не помню.

— Откуда едешь?

— Не помню. — Пацан виновато шмыгнул. — Я помню только станцию. Где меня должны встретить. Мама должна. Там водокачка синяя и часы на вокзале стоят. Всегда без десяти семь.

[Подсказка: Память проводника — ваш главный инструмент. Вспомните маршрут]

Синяя водокачка. Часы без десяти семь. Костя гонял по Свердловской дороге одиннадцать лет, и еще до этого пацаном ездил с отцом — отец тоже был проводник, тридцать лет в поездной бригаде. Костя закрыл глаза и поехал по маршруту в голове, станция за станцией, как четки.

Серов. Верхотурье. Ляля. Нет синей водокачки. Нет остановившихся часов.

Поезд набирал ход. За окном тайга слилась в сплошную черную стену, и Костя вдруг понял, что переездов больше нет. Фонари пропали. Рельсы под вагоном гудели не так — выше, тоньше, будто поезд шел не по земле, а по натянутой струне над пустотой. Он глянул вниз, в межвагонную щель. Там, под рифленым железом, не было насыпи. Была чернота. Глубокая, без дна.

Перегон.

[Внимание: поезд вошел на ПЕРЕГОН]
[До Конечной: 40 минут]

Сорок минут до того, как его, Костю Телегина, вычеркнут из всех расписаний. Он даже не успеет испугаться как следует.

— Думай, Телегин, — сказал он себе. — Синяя водокачка. Часы стоят.

И тут его как кипятком из титана окатило. Часы, которые СТОЯТ. Навсегда без десяти семь. Так бывает на станциях, которые закрыли. Их не ремонтируют — зачем? Стрелки замирают в тот час, когда ушел последний поезд.

Отец рассказывал про станцию Кедровка. Маленький разъезд за Лобвой. Затопило в восемьдесят восьмом, когда прорвало плотину, поселок расселили, станцию списали. Синяя водокачка. Вокзальные часы, которые встали в момент аварии — без десяти семь утра.

Кедровка.

Костя рванул к себе в служебное купе. Под нижней полкой, в железном ящике, он хранил старые документы — отцовские. Генеральное расписание семьдесят девятого года, ветхое, с чернильными пометками. Он листал трясущимися руками.

Вот. Разъезд Кедровка. 4-й километр. Снят с обслуживания 1988.

[Станция определена: КЕДРОВКА (упразднена)]
[Проблема: станции нет в текущем расписании. Компостер проводника не пробьет несуществующий билет]
[Решение требует: Память 3]

У него была Память 3 — он только что ее прокачал, вспомнив, листая, все разом: голос отца, запах чернил, тот рассказ про потоп. Система это зачла.

[Уровень 3. Память +1 → Память 3]
[Доступно: пробить билет по памяти. Станция будет существовать ровно столько, сколько вы ее помните]

Костя взял свой компостер — обычный, рабочий, которым он щелкал тысячи билетов до Серова. Вернулся в тамбур. Пацан сидел, поджав ноги, и за спиной у него чернота Перегона уже лизала стекло.

— Нашел твою станцию, — сказал Костя. — Кедровка. Синяя водокачка, часы без десяти семь. Там тебя мама встретит.

Глаза у пацана стали мокрые и живые.

— Давай руку.

Костя взял его ладонь — холодную, как оконное стекло, — и вложил в нее воображаемый билет. Поднес компостер. И, пока щелкал, думал изо всех сил: Кедровка, разъезд, вода стоит зеркалом, в воде отражается синяя водокачка, часы без десяти семь, мальчишка бежит по шпалам к женщине на платформе. Думал так, что виски заломило.

Щелк.

[Билет пробит: до станции КЕДРОВКА]
[Поручительство снято]

Поезд начал тормозить. Хотя на Перегоне тормозить было не обо что. За окном из черноты проступила платформа — низкая, в трещинах, с ромашками между плит. Синяя облупленная водокачка. Вокзальные часы: без десяти семь. И женская фигура под ними, которая подняла руку, еще не видя, но уже зная.

Дверь открылась сама. Пацан шагнул на подножку, обернулся.

— Спасибо, дядь Костя.

— Я тебе имени не говорил.

— А мне теперь и не надо. Я вспомнил. — Он улыбнулся и спрыгнул на платформу. Побежал. Женщина присела, раскрыла руки.

Окно снова стало черным и обычным. За стеклом — тайга, переезд, спичка фонаря. Поезд шел по нормальной насыпи. Храп с седьмого места. Запах лапши.

[Квест «Безбилетник» выполнен]
[Уровень 4. Внимание +1. Твердость +1. Память +1]
[Открыто: статус ПРОВОДНИК. Пока ты помнишь станции — они существуют]

Костя выдохнул. Руки дрожали. Он вернулся в купе, налил себе чаю — и впервые за одиннадцать лет выпил его горячим.

А потом Система мигнула еще раз, уже тише, будто извиняясь.

[Новый квест: «Полный вагон»]
[На Перегон вышло еще четыре поезда. Безбилетных — больше, чем проводников]
[Кедровка — не единственная упраздненная станция. А ты теперь единственный, кто их помнит]

Костя посмотрел в темное окно. В стекле отражался он сам — с дурацким ежиком, с подстаканником в руке.

И, кажется, кто-то еще — в дальнем конце вагона, у двери.

Без билета.

Нечего почитать? Создай свою книгу и почитай её! Как делаю я.

Создать книгу
1x

"Слово за словом за словом — это сила." — Маргарет Этвуд