Ночные ужасы

Пар — он живой. Двадцать зим топлю городскую баню в Талгаре и знаю точно: пар дышит. Плеснешь ковш на каменку — он взовьется к потолку, свернется, поползет по кафелю, будто ищет, к кому прижаться. Люди думают — страшно в темноте. Дурни. В темноте все честно. Страшно в пару. Потому что в пару не видно рук.

Меня как звать — неважно. Истопник. Ночной. Днем тут банщики, кассирша тетя Роза с ее вечными семечками, очередь до самой улицы Ленина, гвалт, тазы гремят. А ночью — я и котел. Старый «Универсал», ржавый по швам, но топит честно; я его знаю, как жену знал, царствие ей. Кидаешь уголь, слушаешь, как гудит, — и все. Тишина. Такая, что слышно, как за стеной, в женском отделении, капает вода из последнего крана; кап, кап, будто кто-то считает.

Город наш маленький, у самых гор. Алатау стоит над Талгаром белый круглый год, а осенью пахнет апортом — яблоки тут с два кулака, ими весь Союз кормили, врать не буду. Арыки бегут вдоль улиц, летом в них дети ноги мочат, а зимой они замерзают черным стеклом, и под коркой все равно слышно — журчит. Речка Талгарка внизу, за тополями. Ночью, когда буран, тополя скрипят так, что кажется — кто-то по двору ходит и половицы под ним ноют. Хотя откуда во дворе половицы. Снег один.

Я люблю это место. Правда люблю. Люблю после смены, часа в четыре, сесть у топки, налить чаю — крепкого, с молоком, по-нашему, — и грызть сахар вприкуску. Урюк еще сушеный держу в жестянке из-под монпансье. Веники сохнут под потолком, березовые из России да дубовые с Кавказа, шуршат, когда сквозняк. Пахнет распаренным листом, хлоркой да сосной. Хороший запах. Домашний.

А он все это испортил.

Пришел первый раз в декабре. Перед самым закрытием, когда я уже гасил вторую топку и подметал предбанник. Молодой парень, лет тридцати, аккуратный. Пальто хорошее, шапка пирожком. Вежливый — не поверите, до чего вежливый. «Извините, отец, успею ополоснуться? С дороги весь». Ну куда я его дену. Пусти, говорю, только быстро, вода стынет.

Помылся. Вышел румяный, довольный. И — «спасибо вам огромное, отец, дай бог здоровья». И улыбнулся.

Вот тут-то оно и было. В белом мареве, что валило из мойки, у него во рту коротко блеснуло. Металл. Зубы. Не золото — золото желтое, теплое. А это отдавало синим, стальным, как отвертка. Много зубов. Слишком много для человека, у которого своих не осталось.

Я тогда не придал. Мало ли, где парень зубы растерял. У нас после войны да лагерей много таких ходило. Улыбается — и ладно.

Он стал приходить.

Всегда последним. Всегда вежливым. Приносил гостинцы — то папирос пачку сунет, то, бывало, мясо. «Угощайся, отец. Конина. Свежая, сегодняшняя». И правда свежая, я щупал: темная, плотная, чуть сладковатая на дух. Я жарил ее на буржуйке в каптерке и, каюсь, нахваливал. Он смотрел, как я ем, и улыбался своим стальным ртом. Не ел сам. Говорил — сыт.

В январе в городе стали пропадать женщины.

Сначала одна — уборщица с консервного, пошла со смены и не дошла. Потом другая, помоложе, из общежития текстильщиц. Милиция ходила по дворам, спрашивала. Бабы у арыков шептались, что видели у Талгарки, под тополями, будто кто-то тащил мешок. Мешок. Ну мешок и мешок, мужик картошку вез, что теперь.

А я все думал про одно. Про женское отделение.

Оно у нас работает до девяти. И вот, случалось, засиживалась какая-нибудь допоздна, выходила уже в темень, в буран, одна. И он — он тоже был тут. Домоется, оденется не спеша и стоит в предбаннике, у окна, глядит, как она шнурует боты. А потом — так участливо: «Поздно, темно. Давайте провожу, тут волки водятся». И смеялся. Мягко. И они шли. Соглашались. Он же вежливый, чистенький, из бани — от такого какая беда?

Я пересчитал. Три раза он кого-то провожал. Три женщины. А в городе к тому времени пропало... не знаю. Больше трех.

Сказать бы кому. А что скажешь? Ходит человек в баню, мясом угощает, дам провожает. За это не сажают. Я и себе-то боялся признаться, что у меня под ребрами при виде его делается холодно и склизко, как будто туда лягушку сунули.

В ту ночь был буран.

Самый злой за зиму. Свет мигал, тополя выли, снег лепил в окна плашмя. Я топил вовсю, чтоб трубы не прихватило. Радио в каптерке шипело, ловило Алма-Ату через раз, и сквозь треск пел Высоцкий — его в то лето схоронили, и всю зиму крутили без конца, будто прощались городом. Голос рвался, хрипел:

«Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!
Вы тугую не слушайте плеть!
Но что-то кони мне попались привередливые,
И дожить не успел, мне допеть не успеть...»

Я подпевал под нос, гремел совком. И тут заметил — на лавке в предбаннике его сумка. Кирзовая, тяжелая. Он мыться пошел, а сумку оставил. А из женского как раз выходила последняя — Гульнара, кассирша из молочного, я ее знал, славная, тихая. Шнуровала боты у порога.

Не знаю, что меня толкнуло. Наклонился к сумке. Тяжелая, зараза, будто камни. Расстегнул.

Мясо. Завернутое в газету «Огни Алатау», в несколько слоев, промерзшее по краям. Много. И сверху, поверх газеты, — гребешок. Женский, роговой, с двумя обломанными зубьями. И платок. Синий, в мелкий горошек. Я такой платок видел на уборщице с консервного. Той, первой.

За спиной скрипнула дверь мойки.

Пар вывалил в предбанник белой стеной, и в этой стене он стоял. Голый по пояс, распаренный, красный. И улыбался. В пару зубы блестели все разом — целый ряд стальной, ровный, аккуратный, как заклепки на котле. Он смотрел на сумку в моих руках. Потом на меня. Потом — на Гульнару у порога, которая ничего не заметила, возилась со шнурком.

И сказал тихо, ласково. Мне.

— Что, отец, замерз? Ты иди, погрейся. А я барышню провожу. Тут волки. — И шагнул к ней. Пар полз за ним по полу, как живой, тянулся к ее ногам.

Я до сих пор не знаю, откуда взял голос. Просто рот открылся сам.

— Гульнара. Останься. Чай будем пить. Буран же. Пропадешь.

Она подняла глаза. Устала, домой хотела. Но что-то в моем лице увидела — не знаю что, я себя со стороны не видел, — и осталась. Села к топке. А он замер. Улыбка не сошла — она у него, кажется, вообще не сходила, приросла к железу, — но в глазах на миг мелькнуло такое, что я понял: если б не она в углу, свидетельница, лежал бы я сейчас в его газете, в несколько слоев.

Он оделся. Медленно. Взял сумку из моих ослабевших рук — я не держал, я отдал, я все бы ему отдал, только б ушел. У двери обернулся.

— Хороший ты человек, отец. Мясо любишь. — И улыбнулся напоследок. — Заходи, еще принесу.

И ушел в буран. Дверь хлопнула, тополя взвыли, снег замел его след за минуту.

Больше он не приходил.

Через две недели по городу пошло — взяли. Взяли того, кто женщин. Молодой, говорят, вежливый. И зубы — весь рот стальной, свои потерял, вставил железные. Подробностей я слушать не стал. И про мясо, чем он гостей потчевал, — не стал. До сих пор не ем. Смотрю на кусок на сковороде — темный, сладковатый — и вижу его улыбку в пару.

Я все еще топлю баню. Двадцать первую зиму пошел. Люблю это место, говорил уже. Только теперь, когда поддаю на каменку и пар взовьется под потолок, свернется, поползет по кафелю ко мне, — я в нем иногда вижу. Ровный ряд. Блеснет синим и погаснет.

В пару, знаете, не видно рук. Зато улыбку — видно.

Ночью автовокзал перестает быть автовокзалом.

Днем тут не протолкнуться. Семечки, бабки с ведрами вишни, гудки, водители орут друг на друга через всю площадку, из репродуктора хрипит расписание. Пыль. Южная, угольная, она у нас в Шахтах везде — на зубах, на подоконниках, на белье, которое хозяйки зря вывешивают во двор. А после часа ночи все это стихает, и остаемся мы вдвоем: я и лампа над кассой.

Меня зовут дядя Гриша. Кассир ночной смены, если по бумаге. По сути — сторож, справочное бюро и жилетка, в которую плачут те, кто опоздал на пересадку.

Двадцать лет.

Двадцать лет я сижу в этой стеклянной будке и продаю билеты на рейсы, которые уходят в темноту — на Новошахтинск, на Красный Сулин, на Каменск. Знаю каждого водителя по кашлю. Знаю, у какой лавки в зале выломана планка и она щелкает, если сядешь. И знаю еще одну вещь, которую за двадцать лет вбил в себя крепче таблицы умножения: бойся не пьяного. Пьяный шумит, буянит, потом валится спать под фикусом — с ним все понятно. Бойся тихого. Вежливого. Того, кто никуда не спешит и всем улыбается.

Чай у меня в термосе всегда крепкий, до черноты, и три куска сахара — привычка еще с шахты, где я на бремсберге отпахал, пока легкие не сдали. Термос эмалированный, с отбитым краем. Бутерброд с салом, завернутый в газету. Транзистор «Спидола» на подоконнике, ловит одну ростовскую волну, да и ту через раз. Больше ночному человеку ничего и не нужно.

В ту ночь по «Спидоле» крутили «Кино».

Ту самую. Я сижу и смотрю в чужое небо из чужого окна и не вижу ни одной знакомой звезды. Голос этот, ломкий, будто простуженный, тек из динамика в пустой зал, и мне вдруг сделалось так одиноко, как не бывало давно. Впрочем, ночью на автовокзале одиночество — товар оптовый. Дают бесплатно и помногу.

Последний рейс на Новошахтинск задерживали.

Водитель, Петрович, звонил с трассы: колесо разуло под Аютинским, латают в темноте, будет к трем, не раньше. В зале сидела одна пассажирка — девчонка лет семнадцати, из ПТУ, с картонным чемоданчиком и авоськой, откуда торчал хлеб. Домой ехала, к матери. Я ей сказал: сиди, дочка, никуда твой автобус не денется. Она кивнула, натянула на колени подол и стала смотреть в окно, где за стеклом качались акации и с них падали переспелые абрикосы — шлеп, шлеп по асфальту, всю ночь, как чьи-то тихие шаги.

А в двадцать минут третьего вошел он.

Вежливый.

Я его сразу срисовал — работа такая. Немолодой, лет за пятьдесят, в очках с толстой роговой оправой, в приличном плаще. Плащ — в августе, когда ночью двадцать пять и рубаха к спине липнет. Под мышкой портфель, крепкий, кожаный, начальнический такой портфель. Приезжий: наши все либо на «Победах», либо пешком, а этот будто из командировки — весь городской, гладкий, при галстуке. Лицо доброе. Вот что мне не понравилось больше всего — уж очень доброе у него было лицо. Учительское. Такому лицу веришь сразу и без сдачи.

Он подошел к кассе, снял очки, протер их платочком.

— Скажите, любезный, на Ростов до утра ничего?

Голос тихий, мягкий, будто ватой обложенный.

— До шести ничего, — говорю. — Сидите, ждите.

— Благодарю вас.

Благодарю вас. Кто у нас так говорит? Никто. У нас говорят «спасиб» и идут дальше. А этот — благодарю вас, и снова платочком по стеклам, туда-сюда, туда-сюда, хотя очки уже чистые.

Он сел.

Не рядом со мной. И не у входа. Он сел через одну лавку от девчонки. И я, дурак старый, вместо того чтоб сразу что-то сделать, просто смотрел, как он раскрывает портфель.

Пирожки.

В газете, домашние, с повидлом — я по запаху понял, повидло у нас ни с чем не спутаешь. Он развернул, протянул ей через проход:

— Угощайтесь, барышня. Жена напекла, а куда мне столько. Пропадет ведь.

Девчонка замотала головой — стеснительная. А он не отставал. Мягко, ласково, как кот, который трется о ногу, пока ты не сдашься. Один пирожок все же взяла. И он завел разговор — про то, что сам педагог, преподает, ездит по школам с проверками, знает эти ночные автобусы наизусть, беда с ними, вечно ломаются. А тебе, милая, куда? В Новошахтинск? Так это ж мимо, я на попутке до развилки, и ты со мной, чего до трех сидеть в этой духоте.

«Спидола» на подоконнике все пела.

Обернулся — и не смог разглядеть следы.

У меня в груди дернулось. Как рыба на крючке — раз, и повело. Потому что я эту сцену уже видел. Не так, чтоб точь-в-точь, но видел. Весной у нас в посадке за терриконом нашли одну. Девочку. Из соседнего ПТУ. И летом еще говорили — в лесополосе под Красным Сулином. И еще где-то на линии, где электричка идет через степь. Все шепотом, все «милиция ищет», все «ходит кто-то по автобусам да по станциям, интеллигентный с виду». Мужики в курилке смеялись: бабы напридумывали. А я не смеялся. Я двадцать лет тут сижу и знаю: посадка — это не роща. Посадка — это где деревья стоят в ряд, ровно, как солдаты, и между рядами — коридоры. Зашел в такой коридор — и тебя со стороны трассы уже не видно. Ни-ко-му.

Он встал.

Он уже стоял над ней, и портфель держал так бережно, двумя руками, и говорил, говорил — про короткую дорогу. Тут, барышня, через посадочку минут десять, а по асфальту-то крюк в полчаса. Я местность знаю. Пойдемте, я провожу.

Я местность знаю.

Это он мне сказал? Нет, ей. Но в стеклянной будке слышно все, и у меня похолодело под ребрами, будто внутрь плеснули колодезной воды. Потому что он-то приезжий. Приезжий, который «знает местность». Знает, где посадка. Знает, где короче. Знает, где не видно.

— Дочка! — крикнул я, и голос сорвался. — Дочка, стой! Автобус пришел!

Врал. Не было никакого автобуса. Петрович был еще под Аютинским.

Он обернулся ко мне.

Медленно. И вот тут я увидел его настоящее лицо — на одну секунду, пока он не надел обратно ту, добрую, учительскую маску. За очками, за роговой оправой, глаза были пустые. Не злые. Хуже. Пустые, как две дырки в стене, за которыми ничего — только сквозняк и темнота. Он посмотрел на меня так, будто прикидывал: а много ли я вешу, старый, и удобно ли меня будет нести.

— Пришел? — говорю снова, тише. — Садись, дочка, поехали. А вы, гражданин, ваш на Ростов еще в шесть.

Секунду он молчал.

Потом улыбнулся — совсем по-доброму, руками развел, будто извиняясь, что побеспокоил.

— Ну что вы, что вы. Я же просто предложил помочь. Молодежь нынче пошла пугливая.

Сложил пирожки обратно в газету. Аккуратно. Защелкнул портфель. И вышел в теплую августовскую ночь, где падали абрикосы и стрекотали цикады, и растворился между акаций — туда, к площади, а может, и не к площади. Я не пошел смотреть. Не за тем меня мать растила, чтоб я в темноте за такими ходил.

Петрович пришел в три двадцать.

Девчонку я усадил у самого водителя, шепнул Петровичу пару слов, тот кивнул и довез ее прямо до дома, до калитки. А я остался в будке. Налил остывшего чаю. Руки, зараза, тряслись — а ведь двадцать лет, всякое видал.

На подоконнике «Спидола» допевала:

Но если есть в кармане пачка сигарет, значит, все не так уж плохо на сегодняшний день.

Я курить бросил еще на шахте. А тут достал из ящика чью-то забытую пачку и закурил. Впервые за пятнадцать лет. Сидел, смотрел в окно на пустую площадку, где под фонарем кружилась мошкара, и все ждал — вдруг он вернется. За мной. Ведь я его лицо видел. Настоящее.

Осенью того же года в посадке за терриконом нашли еще двоих. А зимой по всей области стали проверять автобусы и станции — говорили, взяли какого-то. Тихого. Семейного. При должности. С портфелем.

Я газет не читал. Не хотел видеть фотографию. Боялся, что узнаю те самые пустые глаза за роговой оправой — и уже не смогу спать по ночам в своей стеклянной будке.

А я в ней еще сижу.

Двадцать лет.

И до сих пор, когда после часа входит вежливый человек, который никуда не спешит и всем улыбается, — я включаю «Спидолу» погромче и держу руку поближе к телефону. Просто на всякий случай. Просто чтоб не одному.

Высота — это ерунда. К высоте привыкаешь на второй неделе, а кто не привык — уходит в трамвайное депо и доживает век, глядя себе под ноги, на рельсы. Страшно другое.

Страшно, когда трос молчит.

Меня зовут… а неважно, как меня зовут. Двадцать два года я оператор канатной дороги — той, что тянет кабины от нижней станции вверх, на Кок-Тюбе, где ресторан, шашлык и весь наш город лежит под ногами, как рассыпанная горсть углей. Алма-Ата вечером — это огни. Проспект вытянут в струну, по бокам чернота садов, а за ними горы; ночью их не видно, но ты чувствуешь их спиной. Как чувствуешь чужого в темной комнате.

Я слушаю трос. Люди думают, наша работа — кнопки жать; на деле — слушать. Стальной канат идет с натягом в несколько тонн, и он поет. У него голос ниже, чем у виолончели, и если этот голос вдруг захрипел, дернулся, сбился — все, глуши мотор, потому что через минуту кабина полетит в ущелье, а в ней люди, которые пришли есть люля и смотреть на закат.

Я про смерть от падения знаю больше, чем врачи. С восьмидесяти метров человек летит примерно четыре секунды. Долго. Успеваешь подумать. Об этом я рассуждаю спокойно, за чаем, — жена давно не морщится, привыкла. Чай я пью черный, крепкий, вприкуску, пиленым сахаром, а рядом всегда стоит банка с урюком: сушеный алма-атинский урюк, чуть с дымком, я его грызу всю смену. И транзистор. Старая «Спидола», рижская, ловит одну волну хорошо, остальные — сквозь треск. Еще у меня в жестянке из-под монпансье — счастливые билетики. Оторванные корешки, где сумма первых трех цифр равна сумме последних. Собираю с юности. Дурь, конечно. Но приятно думать, что где-то в мире есть запас счастья, отложенный в жестянку.

Теперь про него.

Он стал ездить в ту осень, когда апорт уже опал и весь город пах прелым яблоком и первым снегом с гор. Я его запомнил сразу. Хорошо одетый — в пальто, каких у нас на проспекте не купишь, в шляпе. Вежливый до неловкости. Приподнимал шляпу, здоровался, совал в окошко рубль сверх билета — «за труд, дорогой». Улыбался.

Вот из-за улыбки я его и запомнил.

У него были стальные зубы. Не золото, как у половины города, а именно сталь — холодная, синеватая, будто ему в рот вставили обойму. Официантки наверху звали его меж собой «фикса». Смеялись. Он им нравился: чаевые, комплименты, руку целовал.

Он никогда не ездил один. Всегда — с женщиной. И всегда с разной.

Поначалу я и внимания не обращал. Мало ли. Мужчина при деньгах водит барышень в горы, ужин, вино, огни внизу — романтика, кто ж откажется. Она садится в кабину, он придерживает дверцу, что-то говорит на ухо, она хохочет, кабина уходит вверх, качается фонариком в темноте. Красиво.

А обратно он спускался один.

Первый раз я подумал — осталась наверху, в ресторане до закрытия, вниз пешком по серпантину или на попутке. Бывает. Второй раз — ну совпало. Третий раз я уже считал.

За осень их набралось шесть. Шесть женщин, которые поднялись с ним и не спустились со мной. Я звонил наверх, спрашивал у сменщика на верхней станции — Талгат клялся, что вниз по канатке никто, кроме «фиксы», не проходил. Пешком? Ночью, в туфлях, по обледенелому серпантину над обрывом? Одна, может, и рискнет. Но шесть?

Я никому не сказал. Стыдно признаться, но — кому? В милицию? «Товарищ дежурный, гражданин катает дам и возвращается без дам». Меня бы засмеяли. К тому же он был не из тех, кого хватают. Слишком гладкий. Про таких говорят — «уважаемый человек».

Один раз он мне сунул в окошко не рубль. Сверток.

— Угощайся, дорогой. Домашнее. Казы, сам делал.

Пахло копченым мясом, тонко, сладко. Я взял — неудобно отказать. А ночью, дома, развернул промасленную бумагу и вдруг не смог. Просто не смог. Сидел на кухне, смотрел на это мясо под лампочкой и чувствовал под ребрами мерзкий холодок, будто туда налили колодезной воды. Выбросил. Собаке даже не дал. Не знаю почему.

А теперь про ту ночь.

Последняя суббота ноября. Ветер с Заилийского Алатау — злой, сухой, гнет ели у станции в дугу. Народу почти нет: холодно, ресторан наверху пустеет к десяти. Я сижу в будке, грызу урюк, «Спидола» сквозь треск ловит Москву. И тут — знакомая песня, я ее тем годом заслушал до дыр:

«Вот, новый поворот, и мотор ревет. Что он нам несет — пропасть или взлет, омут или брод, ты не разберешь, пока не повернешь…»

И в этот самый момент к окошку подходит он.

Один. Без женщины.

Шляпа, пальто, сверток под мышкой — побольше обычного. Улыбнулся. Сталь блеснула синим под фонарем.

— Наверх, дорогой. Один билетик.

Я оторвал корешок. Пальцы, помню, не слушались. Сумма первых трех цифр совпала с суммой последних — счастливый. Смешно. Я его машинально сунул в жестянку.

— А что ж один сегодня? — спросил я. Сам не знаю, зачем спросил. Язык быстрее головы.

Он наклонился к окошку. Близко. Я услышал, как он дышит — ровно, спокойно, будто и не поднимался по лестнице.

— А сегодня, дорогой, я за компанией еду, — сказал он тихо, разглядывая меня, как разглядывают вещь на витрине. — Наверху пусто, официанток отпустили, Талгат твой домой ушел, я видел. Скучно одному в кабинке. Может, вместе прокатимся? Я мотор стеречь помогу.

Омут или брод. Ты не разберешь.

В будке нас двое. Он снаружи, я внутри, между нами — фанерка с дырой окошка и рычаг пуска. Сверток под его мышкой шевельнулся — нет, показалось, ветер. Он все улыбался. И вдруг я понял простую вещь, от которой в горле стало сухо, как в печной трубе: он ведь и не собирался никуда подниматься. Он пришел вниз. За мной. Единственным, кто считал его женщин.

— Иди, садись в кабину, — сказал я и сам удивился, что голос ровный. — Я мотор запущу и следом. Дверцу подержишь.

Он смотрел на меня секунду. Две. Или пять — кто их считал.

Потом кивнул, приподнял шляпу — «как скажешь, дорогой» — и пошел к кабине. Пальто хлопало на ветру. Он занес ногу, взялся за поручень, обернулся, проверяя, иду ли я.

Я рванул рычаг.

Пустая кабина дернулась и поползла вверх — резко, без него, — а он остался стоять на площадке с занесенной ногой, и на секунду его лицо сделалось не гладким и не вежливым, а тем, каким оно, наверное, бывало наверху, когда официанток отпускали и Талгат уходил домой. Я никогда такого лица не видел. И не хочу больше.

Я выскочил через задний ход, кубарем по лестнице, вниз, в спящие сады, где пахло гнилым яблоком, и бежал до самого проспекта, ни разу не обернувшись. За спиной, в темноте над ущельем, качался один-единственный фонарик — пустая кабина шла наверх, к остывшему ресторану, к горам, которых не видно.

Его взяли той зимой. Не я — другие, случайно, по другому совсем делу. Стальные зубы, вежливый, при деньгах. В газетах не написали и половины. А что писали — я не читал: мне хватило свертка на кухне под лампочкой.

На канатку я больше не вернулся. Живу тихо, чай пью вприкуску, урюк не ем — не могу, запах дыма мутит. И жестянку с билетиками выкинул всю, до последнего корешка.

Кроме одного. Того, счастливого. Сумма первых трех цифр равна сумме последних.

Иногда достаю его из кармана и смотрю. И все думаю: чей же он был запас счастья. И куда этот запас в ту ночь уехал — вверх, в пустой кабине, качаясь фонариком над черным ущельем.

Сверху все видно.

Это первое, что понимаешь, когда лезешь на каланчу. Тридцать метров кирпича, винтовая лестница, восемьдесят две ступеньки — я их считал столько раз, что мог бы взбежать с закрытыми глазами. И вот ты наверху, над Гродно, над черепицей и жестью, над Неманом, который дышит холодом из-под моста. Город лежит внизу, разложенный, как пасьянс. Свет в окнах — карты. Я их читаю.

Пожарный наблюдатель — так это называется в бумагах. По-простому — каланчовый. Тот, кто первым увидит дым.

Я за смену выкуриваю город глазами насквозь. Знаю, где топят сырыми дровами — такой дым ленивый, стелется. Где керосинка — резкий, злой столбик. За тридцать лет я предугадывал беду по цвету воздуха над крышей раньше, чем хозяин чуял запах. Гарь для меня — как для доктора чужой кашель. Профессия портит человека. Начинаешь думать, что весь мир — это либо горит, либо вот-вот загорится.

Пью цикорий из термоса. Кофе не признаю — от него сердце частит, а мне нужно ровное. Грызу семечки, шелуху ссыпаю в консервную банку из-под кильки, чтоб не сорить наверху. На подоконнике — «Электроника», кассетник, батарейки сажает за ночь, но без него тут воешь от тишины. Внизу, на стене депо, нарисована женщина в окне. Каролина. Так ее кличут в городе — будто и вправду жила такая, невеста пожарного, все ждала, да не дождалась. Я с ней разговариваю. Тридцать лет одни разговоры, и хоть бы раз возразила.

Апрель восемьдесят восьмого. Ночь.

Внизу спит улица Замковая. Дальше — Советская, пешеходная, витрины гастронома погашены, только неоновая вывеска «Молоко» гудит и мигает синим. За Старым мостом чернеет замок, два замка, старый и новый, лбами уперлись в реку. Липы еще голые. Фонари качаются, и тени под ними качаются вместе с ними — туда-сюда, туда-сюда, будто кто-то мерит шагами.

В кассетнике крутится Цой.

«Крыши домов дрожат под тяжестью дней, небесный пастух пасет облака».

Я эту пленку затер до хрипа. Мне нравится, как он про крыши. У меня-то они все на ладони, эти крыши.

«Город стреляет в ночь дробью огней, но ночь сильней — ее власть велика».

Вот тут он прав, парень. Ночь сильней. Я это годами вижу. Днем город — как город: троллейбусы, очередь за курами у «Кооператора», пацаны гоняют мяч у драмтеатра. А ночью он другой. Ночью из него что-то вылезает.

И вот я его увидел.

Сначала — ее. Женщина шла от остановки к Советской, одна, в светлом плаще, каблучки цокали по брусчатке — я даже звук домыслил, хотя с такой высоты ничего не слыхать. Косынка на голове. Сумка через плечо. Обычная. Возвращается со второй смены, наверное, с «Азота» или с камвольного, устала, торопится.

А за ней, шагах в тридцати, отделилась от липы тень.

Мужчина. В шляпе. Шел не спеша — так ходят те, кому спешить некуда, у кого все под контролем. Он держал дистанцию ровно. Не догонял. Не отставал. Как я держу ровное сердце на цикории — вот так же ровно он держал ее.

Я привстал.

В груди дернулось — знаете, как рыба на крючке бьется, тупо и сильно. Потому что я это уже видел. Третий раз за месяц. И я уже знал, чем кончается.

В феврале нашли женщину у гребного канала. В марте — вторую, за кирпичным заводом, в кустах. Обеих — петлей. Капроновый шнур, бельевой, из хозмага такой, за сорок копеек. Милиция взяла тогда одного, с камвольного, тихого, заикался — говорят, признался. Люди выдохнули. А я с каланчи выдыхать не спешил. Потому что тот заика в марте уже сидел, а женщину за кирпичным нашли — в марте.

Значит, ходит другой.

Я схватил бинокль. Старый, армейский, тяжелый. Навел.

Он повернул голову — и я поймал в стекла его лицо. На секунду. Обычное лицо. До того обычное, что забудешь через минуту. Спокойное. Не хищное, нет — а такое, знаете... заботливое. Вот что было страшнее всего. Он смотрел ей в спину не как волк на овцу, а как человек, который сейчас догонит, приподнимет шляпу и скажет: «Поздно уже, девушка. Одной-то боязно. Позвольте, я вас провожу».

И ведь проводит. До самого дома.

Просто до дома почему-то не доходит никто.

Я ударил в колокол.

На каланче есть колокол — для тревоги, для пожара. Я рванул веревку раз, другой, третий — гул пошел над крышами, тяжелый, медный, поплыл до самого Немана. Внизу в двух окнах вспыхнул свет. Собака взялась брехать. Женщина в плаще обернулась, задрала голову к каланче — и остановилась.

А он остановился тоже.

Он стоял под фонарем, задрав голову, и смотрел прямо на меня. На башню. На человечка, машущего руками в тридцати метрах над мостовой. Я орал. Орал так, что в горле лопнуло что-то, и вышел один сип. Я показывал ей рукой: беги, дура, беги в тот двор, там дежурка, там люди!

Женщина поняла колокол по-своему — решила, горит где-то, — постояла и юркнула в подворотню на Советской, к свету, к «Молоку». Ушла. Ушла!

А он не ушел.

Он еще постоял. Потом снял шляпу — медленно, вежливо, будто раскланялся. Мне. И повернулся к каланче.

К двери внизу.

Я смотрел, как он пересекает площадь. Ровным шагом. Не торопясь. У него все было под контролем.

Тут надо сказать про дверь.

Внизу каланчи есть дверь, и она запирается изнутри на засов. Всегда запиралась. Но с прошлой недели засов сорван — приходили какие-то, из добровольной народной дружины, ночью, проверять «на предмет посторонних». Вежливые ребята с красными повязками. Один такой, в шляпе, все расспрашивал: а сверху, дед, небось все видать? И кто ходит видать? И запоминаешь ли лица?

Я тогда сдуру и похвастался. Что вижу. Что запоминаю. Что вот, мол, был у нас один, третий месяц по ночам за бабами таскается, я его с башни давно приметил, надо бы в милицию сообщить, да кто ж деду поверит.

Он покивал. Вежливый такой. Записал что-то в блокнотик. Красная повязка на рукаве.

Повязка.

Он же в дружине. Он же с ними по ночам ходит, город стережет от того самого, кем сам и является. Ходит в оцеплении, светит фонариком в кусты, где сам же... Ищет себя. И все ему верят, потому что кто заподозрит человека с красной повязкой, который вежливо предлагает проводить.

Я вспомнил про засов ровно в ту секунду, когда внизу, у подножия башни, скрипнула дверь.

Тишина.

Потом — шаг. По первой ступеньке. По второй. Гулко, неторопливо, снизу вверх, восемьдесят две ступеньки, я их знаю наизусть, я их сейчас считал вместе с ним, и от каждого числа под ребрами разливался мерзкий холод.

Кассетник все крутил.

«Тем, кто ложится спать — спокойного сна. Спокойная ночь».

Шаги поднимались. Двадцатая ступенька. Двадцать первая. Я стоял у люка — единственного люка, что ведет на верхнюю площадку, — и держал в руках багор. Старый пожарный багор с крюком. Смешно. Тридцать лет я тушил чужие беды сверху, издалека, колоколом да телефоном. А сейчас беда лезла ко мне сама, по моим же ступенькам, и была она не из огня.

Он поднимался не спеша. У него все под контролем.

Я отступил к перилам. Внизу спал Гродно — черепица, жесть, синее «Молоко», Каролина в нарисованном окне глядит в свою вечную ночь. Женщина в светлом плаще дошла до дома. Хоть эта — дошла.

Сорок вторая ступенька.

В горле — сип. В руках — багор. За спиной — пустота и река.

Люк дрогнул.

И начал подниматься.

В щель просунулась рука. На запястье — красная повязка. В пальцах, свернутый петлей, — капроновый бельевой шнур. Из хозмага. За сорок копеек.

— Поздно уже, отец, — сказал он снизу спокойно, заботливо. — Одному-то на такой высоте боязно.

Кассетник дощелкал пленку до конца и встал.

Спокойная ночь.

Лошадь чует человека раньше, чем ты его увидишь.

Я это за двадцать лет усвоил крепче таблицы умножения. Конь — животное трусливое, но не глупое; он боится ровно того, чего надо бояться. Грозы. Волка на опушке. Запаха крови из-под забойного ножа — того сладковато-железного духа, от которого у самого спокойного мерина белки глаз наливаются и он бьет задом в перегородку так, что доски стонут.

К смерти у меня отношение ровное. Профессия такая. Ломает конь ногу на выпасе — его не лечат, товарищи мои дорогие, его пускают в расход, потому что трехногих лошадей не бывает, бывает мясо. Я это говорю новеньким за чаем, а они бледнеют и кашляют в кружку. Ну извините. Двадцать лет у денников — тут либо очерствеешь, либо уходи в бухгалтеры.

Зовут меня дядя Гриша. Ночной конюх на племенном конезаводе под Голицыном, Московская область, если по-казенному.

Место расскажу, чтоб вы прочувствовали. От станции идешь через поселок по улице Дачной, мимо магазина «Продукты» с вечно перегоревшей буквой, так что светится «родукты», сворачиваешь у водонапорной башни — красная такая, кирпичная, еще довоенная — и дальше грунтовкой в поле. Слева березы, справа березы, а между ними, если осень, туман лежит слоями, как простокваша в банке. Пахнет мокрой листвой, навозом и дымком из деревни. Хорошо пахнет. Родное.

Конезавод у нас старый, еще с шестидесятых. Длинные конюшни, беленные известкой, манеж, левады. За манежем — лес, а в лесу тропки, по которым деревенские пацаны катаются на великах, срезая к пруду. Летом их тут гуляет — не сосчитать.

Гуляло.

Чай я пью из железной кружки, которая старше некоторых жеребцов. Обязательно с зверобоем — привык на ночных, зверобой сон отгоняет, а кофе я не признаю, от него сердце скачет, как необъезженная кобыла. Еще держу в тумбочке кулек карамели «Дюшес». Не столько для себя, сколько для лошадей — они сладкое любят, а я люблю смотреть, как они его любят. Мелочь, а греет.

Теперь про него.

Виктор Палыч, зоотехник. Тихий, вежливый, здоровается за руку — рука сухая, чистая, всегда чистая, вот что странно. У всех у нас руки — как наждак, в трещинах, в йоде, в мозолях. А у него — будто у пианиста. При том что он с лошадьми возится не меньше моего.

Живет бобылем. Ездит на велосипеде — таком дорожном, с багажником, темно-зеленом, «Урал». Аккуратный до тошноты: халат стираный, ботинки начищены даже в распутицу. Улыбается всегда чуть-чуть, уголком рта, будто знает про тебя то, чего ты сам про себя не знаешь.

Лошади его ненавидят.

Не шарахаются, нет. Хуже. Они замирают. Идет Виктор Палыч по проходу — и весь ряд денников каменеет, уши прижаты, ноздри раздуты, ни один не потянется, ни один не заржет. Стоят как чучела. Я такое видел только раз — когда через завод волк ночью прошел, по краю, за оградой. Вот так же они стояли. Не дыша.

— Чего это они у тебя, Палыч, тебя не жалуют? — спросил я однажды, по-глупому, в шутку.

Он повернулся. Посмотрел. И улыбнулся своим уголком.

— Животное глупое, дядь Гриш, — говорит. — Оно порядок чует. А я порядок навожу.

И пошел дальше. А у меня под ребрами — холодок. Мерзкий такой, будто ледышку за шиворот кинули.

Осенью пропал первый.

Пацан из деревни, лет тринадцати, поехал к пруду на велике и не вернулся. Искали всем миром — милиция, собаки, мужики с фонарями цепью по лесу. Нашли только велосипед. У самой опушки, за нашими левадами. Стоял аккуратно у березы, будто хозяин на минутку отошел. Как поставленный.

Потом — второй. Через месяц с небольшим.

Потом — третий, уже по зиме, из соседнего Комарова.

В деревне выли бабы, мужики ходили злые, участковый осунулся и запил. А по заводу поползло тихое, ватное. Никто вслух не говорил. Только я заметил — как аукается: каждый раз, накануне того, как пропадал очередной, Виктор Палыч оставался ночевать. Дежурить, говорит. За жеребыми кобылами присмотреть.

По ночам он уходил.

Я его пару раз видел из окна конюшни. Катит на своем «Урале» через двор, к дальним воротам, что в лес выходят. Багажник чем-то нагружен, брезентом накрыто. Возвращается под утро. Один. Руки моет долго-долго у колонки, аж пар идет — воду-то грел, что ли?

Я никому ни слова. А кому? Скажешь такое — а он вежливый, чистый, зоотехник с грамотами на стене. Кто поверит дяде Грише, от которого навозом за версту?

В ту ночь я слушал приемник.

Старый «Океан», ловит одну волну на честном слове. Играли Высоцкого. Я сидел на топчане, чай с зверобоем стыл, а он хрипел из динамика, тот самый:

«Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее! Вы тугую не слушайте плеть!»

И дальше — про то, что дожить не успел, допеть не успеть.

Лошади в ту ночь были сами не свои. Все до одной стояли, вжавшись в дальний угол денников. Дышали часто. Ни овса не тронули, ни воды.

Я встал. Что-то было не так — не по нутру, не по коже. Пошел по проходу с фонарем.

Дальний денник, крайний, где мы держим сбрую и всякий хлам, стоял приоткрытый. А там всегда замок. Всегда, товарищи мои дорогие, потому что ключ — только у Виктора Палыча.

Я толкнул дверь.

Внутри — брезент. Тот самый, с багажника. А под брезентом — детские вещи. Кроссовка. Кепка с козырьком. И велосипедный насос, погнутый. Аккуратно так сложено, стопочкой. По-хозяйски.

Порядок.

За спиной у меня скрипнула половица.

Я не обернулся сразу. Не смог. В горле встало что-то сухое и колючее, будто клок сена проглотил.

— А ты чего не спишь, дядь Гриш? — голос тихий, вежливый, у самого затылка. Так близко, что я почуял его дыхание — мятное, чистое, ни капли табаком не пахнет.

Приемник за стеной все хрипел:

«Я коней напою, я куплет допою — хоть немного еще постою на краю…»

— Да вот, — говорю, а сам слышу, как голос дрожит, предательски, — обход делаю. Кобылы неспокойные.

— Кобылы, — повторил он и хмыкнул. — Они умные. Умнее людей. Все наперед знают.

Я повернулся.

Он стоял в проходе, между мной и выходом. Халат чистый. В руке — недоуздок, кожаный, с длинным поводом. Держал спокойно, как всегда держат сбрую. И улыбался. Уголком рта.

— Пойдем, — сказал ласково. — Провожу. Темно, споткнешься еще.

За его спиной, в дальнем углу, разом заржали лошади. Все. Дико, страшно, в двадцать глоток — так они кричат перед грозой, перед волком, перед ножом.

Они знали.

Они всегда все знали раньше меня.

Ночная смена в типографии — это работа для тех, кто разучился спать. Я наборщик. Из холодных свинцовых литер, буковка к буковке, зеркально, справа налево, собираю завтрашний день Витебска: удои и надои, встречный план, кто кого перевыполнил к славной дате. Скукота такая, что зубы ломит. Пахнет типографской краской, горячим металлом и мышами. Я это люблю. Правда. Тут тихо, и никто в душу не лезет.

За окном — Витебск, восьмидесятый примерно год. Улица спит, троллейбусы в парке, Двина катит черную воду под мостом. Из радиоприемника на верстатке — тихо, чтоб мастер не заругал, — бодрая такая, дневная, а ночью почти издевательская:

«Мой адрес — не дом и не улица, мой адрес — Советский Союз».

Ага. А чей-то адрес — обочина шоссе за Оршей.

Письмо главный принес сам. Не по почте, из рук в руки, и лицо серое. Набери, говорит, в завтрашний номер, в рубрику «Читатель возмущен». Слово в слово, ничего не правь. Из органов велели. Я взял листок.

Почерк аккуратный, буковка к буковке, будто он тоже наборщик. И текст — про то, как распустились нынче бабы: ездят на попутках, садятся к незнакомым мужчинам, сами, мол, виноваты, что потом их находят в кюветах. Строгий такой текст, правильный, гневный. А в конце подпись: «Патриот».

Я набрал. Свинец к свинцу. И, скажу вам, набирать чужие слова руками — это не то что читать глазами. Ты их щупаешь. Ты их знаешь наизусть, каждую литеру, потому что сам вложил. И под пальцами у меня было мерзко, будто я жабу голыми руками мну.

Потому что за неделю до того я набирал заметку в криминальную хронику. Крохотную, в углу. Про то, как под Витебском нашли женщину. Возвращалась с работы, села к кому-то в машину. Красную, писали свидетели. То ли «Запорожец», то ли «Москвич».

А в письме «Патриота» была фраза — вскользь, между делом: «Хорошо, что нашлась управа, вон и того шофера осудили». Осудили. Быстро, показательно. Мужика какого-то взяли, выбили признание, к стенке. Дело закрыли. Начальство отчиталось.

А письма все шли.

Я стал набирать их одно за другим, всю ту зиму, всю весну. «Патриот» гневался на распущенность. «Патриот» радовался, что убийцу поймали, — то одного, то другого, разных, каждый раз нового, невиновного. И каждый раз аккурат после того, как в хронику приходила новая заметка про женщину в кювете.

Письмо приходит — значит, уже нашли новую. Я это понял к марту. Письмо «Патриота» на моей верстатке было как черная метка, только наоборот: не «тебя убьют», а «уже убил, теперь любуйтесь, как я в вашу же газету пишу и вами же управляю».

Он ведь чего добивался. Он хотел, чтоб его слова напечатали. Тысячным тиражом. Чтоб их прочли за завтраком, с чаем, все — и следователи, и вдовы, и тот бедняга в камере, что ждал расстрела за него.

И печатал их я. Своими руками. Из своего свинца.

В ту последнюю ночь я был в цеху один. Мастер ушел, ротация встала на профилактику, гудели только лампы. Я набирал очередное письмо «Патриота» — про то, как чисто в нашем краю, как хорошо ловят виноватых. И почти закончил.

А последнюю строчку он приписал новую. Не про баб. Про меня.

«Передайте наборщику из ночной смены: он аккуратно ставит буквы. Я захожу иногда посмотреть. Из-за колонны хорошо видно верстатку».

Я поднял голову.

В цеху тени между рулонами бумаги. Колонна у дальней стены — толстая, чугунная. И за ней, я готов поклясться, качнулось. Тихо. Как штора.

Я не помню, как добежал до проходной. Помню только, что радио на верстатке все бубнило мне вслед, бодро и глупо:

«Мой адрес — не дом и не улица...»

Его взяли много лет спустя. Считали долго. Число называть не стану — скажу лишь, что за него успели осудить, посадить и даже расстрелять чужих. Целую пригоршню чужих. А он все это время писал в газету. И подписывался — «Патриот».

Я иногда думаю: те его буквы, что я набирал, — они ведь до сих пор где-то лежат. В переплавленном свинце, в новых словах, в чьих-то утренних газетах.

Мы все читаем его письма. Каждое утро. Просто не знаем, за какими строчками он спрятался на этот раз.

Лошадь свою продаешь? Так он всегда и подходил. Тихо, вежливо, двумя пальцами приподняв картуз, будто не барыгу спрашивает, а даму на балу приглашает.

Это Москва двадцатых, нэп, и Конная площадь у нас гудела с рассвета. Свозили все, что на четырех ногах: рысаков и одров, племенных и таких, что до бойни не дотянут. Мужики из-под Серпухова, из-под Коломны пригоняли последнюю клячу — деньги нужны позарез, а где их взять крестьянину. Стояли они там растерянные, в лаптях по московской грязи, с уздечкой в руке и надеждой в глазах.

Я при той площади состоял. Мальчонка, десять лет, беспризорный почти. Коня подержать — копейка, воды поднести — копейка, покупателю приличному дорогу показать — двугривенный. Тем и жил. Ночевал в ночлежке на Хитровке, где клопы жирнее коней, и знал в лицо всю Конную: и урок, и легавых, и барышников.

И его знал. Хорошего барина.

Одет чисто, борода лопатой, глаза добрые. Ходил меж рядов не спеша, приглядывался к продавцам — не к коням, заметьте, к людям. Выбирал таких, что попроще, поробче, из дальних деревень, кто в Москве ни души не знает. Подойдет: продаешь? Хороший конек. А пойдем, мил человек, ко мне, тут недалече, на Шаболовку, — сговоримся честь по чести, обмоем сделку, я самогону поставлю, у меня и хозяйка блинов напечет.

И мужик шел. Как не пойти: барин добрый, деньги сулит, да еще и накормит.

Один раз он и меня подрядил — коня довести до дому. Я довел. Домишко на Шаболовке, во дворе конюшня. Он дал мне гривенник — щедро — и по голове потрепал ладонью. Тяжелой такой ладонью, не барской. И сказал: беги, малец, да не заглядывай сюда больше, тут тебе делать нечего.

Я и не заглядывал. Долго.

А странность вот в чем. Коней он покупал без счету — я сам видел, десятки за то лето. А чтоб он их обратно на площадь пригнал перепродать — ни разу. Конюшня у него на одну лошадь. Куда девались остальные? Куда девались мужики, что уходили с ним «обмывать сделку» и не возвращались за товаром?

В ночлежке шептались. По Москве-реке, у Дорогомилова, вылавливали кули. Мешки, зашитые крепко, а в них — сложенный человек, коленки к подбородку, будто спит. Голова — я не буду. Одним ударом, чем-то тяжелым. Милиция считала — топят своих же уркаганы. А кули все плыли. Уже второй десяток.

Под шарманку на площади пели — заезженную, надтреснутую песенку, что тем летом горланили на каждом углу:

«Купите бублички, горячи бублички, гоните рублички сюда скорей...»

И еще, помню, ту строчку, от которой мороз по хребту:

«Ночь надвигается, фонарь качается...»

Один раз я не удержался. Любопытство сгубит, знаю. Пробрался вечером на Шаболовку, к его двору, залег у забора.

Во дворе горел фонарь и качался на ветру — вот те и песня. Барин стоял над мешком. Хозяйка держала свечу и светила ему, спокойно, будто он не куль зашивает, а перину. Он тянул дратву, поплевывал на пальцы. И напевал — тихонько, себе под нос, ту самую, про бублички.

А рядом, у стены, стоял конь. Живой. Смотрел на все это большими мокрыми глазами и переступал копытами. И молчал. Конь-то знает, кому продали.

Потом барин распрямился, вытер руки о фартук и — не оборачиваясь, в темноту, туда, где я лежал, — сказал негромко:

— Ты, что ль, малец? Заходи. Как раз коня подержать надо.

Я бежал до Хитровки, не чуя ног, и мне казалось — за спиной хрустит гравий, и качается фонарь, и кто-то напевает про горячи бублички.

Больше я на Конную не совался. А барина того — я про него читал уже стариком, много после, когда его наконец взяли и посчитали. Число называть не стану. Скажу лишь: коней он и правда любил больше, чем людей. Коня-то он ни одного не тронул.

Ночью на базе хорошо. Тихо. Клиенты не жалуются — их нет: кому сдался фанерный санаторий под Ангарском в глухом ноябре, когда Байкал уже дышит льдом, а сосны стоят черные и мокрые, как обгорелые спички.

Я тут сторож. Сторожить, честно сказать, нечего. Двадцать домиков, столовая с провалившимся крыльцом, качели, что скрипят сами по себе, когда с озера тянет. Я обхожу это все дважды за ночь с фонариком, потом сижу в дежурке, пью растворимый кофе — дрянь, конечно, но горячий, — и слушаю кассету на «Электронике». Одну и ту же, затертую до хрипа. «Кино».

«Я сижу и смотрю в чужое небо из чужого окна, и не вижу ни одной знакомой звезды...»

Вот и я смотрю. В чужое.

Женщину нашли на пятой аллее. Утром, воскресенье, я делал обход — а она под сосной, лицом в иней, будто прилегла и уснула. Молодая. Возвращалась, видно, с электрички через нашу территорию, тут все местные срезают путь. Я не буду про то, как она лежала. Не хочу. Скажу только: снег вокруг был чистый. Ни следов борьбы, ничего. Аккуратно. Слишком аккуратно, будто кто прибрался.

Приехали из города. Толклись, курили, топтали снег. А потом подошел ко мне один — постарше, спокойный, в форме, руки чистые. Сам, говорит, буду вести. Живу тут неподалеку, места знаю, а такое дело чужим не доверишь. И улыбнулся. Хорошая улыбка, доверительная. Я обрадовался, дурак: будет с кем словом перемолвиться в этой глухомани.

Он стал заезжать. По вечерам, на служебной машине. Сядем в дежурке, я кофе, он — из фляжки, говорим. Он все расспрашивал: кто через базу ходит, во сколько последняя электричка, много ли женщин ездит одних, поздних. Я по простоте все выкладывал: да вон, мол, с обувной фабрики смена, идут через пятую аллею затемно, поодиночке, боятся, а все равно срезают.

Он кивал. Записывал. Аккуратным почерком.

Потом нашли вторую. На седьмой аллее. Тоже с фабрики, тоже одна, тоже — я не буду. И снег вокруг опять чистый, прибранный. Он приехал, походил, поцокал языком. Ох, говорит, распустился народ, ходят ночью где попало, сами напрашиваются. И посмотрел на меня. Долго так посмотрел.

В ту ночь у меня под ребрами завозилось холодное. Потому что я вспомнил.

Первую нашли в воскресенье утром. А накануне вечером, в субботу, он ко мне заезжал. Поздно. И машина у него была снаружи мокрая, свежевымытая — в ноябре, под Ангарском, где ближайшая мойка за тридцать верст. Я еще подумал тогда: чистюля.

Вторую нашли во вторник. А в понедельник вечером он опять сидел у меня, пил из фляжки и спрашивал про расписание электричек. И сапоги у него были в глине с той стороны, где седьмая аллея. Я тогда не сложил. А теперь сложил, и «Кино» на кассете пело:

«И некому мне руку подать в кольце сомкнувшихся рук...»

Сегодня среда. Он только что уехал. Сидел два часа, все выпытывал: а ты-то, сторож, во сколько обход делаешь? А один живешь? А жена в городе? А хватятся тебя когда, если что?

И улыбался своей доверительной улыбкой. И записывал в блокнот. Аккуратным таким почерком. Для дела.

Машину он опять помыл — я видел в окно, как капли блестели под фонарем.

Вот я и сижу теперь в дежурке, свет не гашу. Дверь на щеколду. Кофе остыл. Впрочем, он и горячим был дрянь. Кассета доиграла, щелкнула, встала.

Но если есть в кармане пачка сигарет, значит, все не так уж плохо на сегодняшний день.

Слышите — гравий хрустит на аллее? Одна машина. Возвращается.

Он ведь сказал: такое дело чужим не доверишь.

Отель — это машина для сна. Так сказал мистер Х., когда нанимал меня ночным клерком: люди приезжают, платят вперед, спят — а мы делаем деньги на их снах. Он засмеялся на слове «сон», и я, дурень девятнадцати лет, засмеялся следом, потому что жалованье обещали хорошее, а Чикаго тем летом кишело деньгами, как труп мухами.

Шел девяносто третий. Весь мир свалился в наш город на Всемирную выставку — «Белый город» у озера, электрические огни, колесо в небо, толпы, толпы, толпы. Приезжие сходили с поездов ошалелые, с чемоданами и провинциальным восторгом в глазах, и им всем нужна была койка подешевле да поближе к ярмарке. У нас было и то, и другое.

Дом стоял на углу, три этажа, красный кирпич, аптека внизу. Хозяин строил его сам, по своим чертежам, и подрядчиков менял каждые пару недель — чтоб ни один, говорил он, не знал всего дома целиком. Я тогда думал: скупердяй, экономит. Теперь думаю иначе.

Коридоры там заворачивали не туда. Честное слово. Идешь по прямой — упираешься в стену. Дверь помечена «34», а за ней чулан без окна, глухой, обитый чем-то мягким изнутри. Лифт ходил охотно вниз и капризничал вверх. В некоторые комнаты вели газовые трубки — не для света, свет был электрический, — а просто трубки, с краником снаружи, в коридоре, под моей рукой у стойки.

Я спрашивал про краники один раз. Только раз.

— Это, мой мальчик, чтоб протравить клопов, — сказал хозяин и потрепал меня по щеке ладонью сухой и холодной, как перчатка. — Ты ведь не любишь клопов?

Гостей я записывал в большую книгу. Красивым почерком, меня мать учила. Мисс такая-то из Айовы, приехала на выставку одна, ищет место машинистки. Молодые вдовы. Барышни без родни. Хозяин всегда сам провожал их наверх — сам, лично, с ключом, — и они ему улыбались, потому что он был обходительный, зубы белые, глаза голубые, добрые, как июньское небо. Я такого доброго лица больше ни у кого не видел. И, боже упаси, не увижу.

В холле стоял граммофон. По ночам, когда пустела улица, хозяин заводил одну и ту же пластинку — вальс, что играл на всей выставке, его насвистывал каждый второй приезжий:

«After the ball is over, after the break of morn... after the dancers' leaving, after the stars are gone...»

После бала. После рассвета. Когда танцоры разошлись, а звезды погасли.

Я вел книгу и заметил вещь, от которой в животе сделалось пусто. Гости въезжали. Я записывал: прибыл. А напротив — пусто. Ни «выехал», ни «съехал», ни счета закрытого. Как будто мисс из Айовы все еще спит наверху, третью неделю подряд, и вторая, и третья, и вон та, что смеялась над вальсом.

Я считал по книге. Двадцать имен без выезда. Двадцать спящих. А комнат, где я слышал по ночам движение, — от силы три.

В ту ночь граммофон крутил свой вальс, и я не выдержал. Взял запасной ключ и пошел наверх, к глухой комнате без окна, из-под двери которой уже сутки тянуло чем-то сладким и жирным, вроде подгоревшего сала.

Вставил ключ. Не поворачивается. Снаружи не заперто — заперто изнутри.

А за дверью — дышат.

Медленно, тяжело, с присвистом. И знакомо. Так дышит хозяин, когда доволен.

Я убрал руку от замка. И тут внизу, в холле, у стойки, скрипнула половица. Я знаю каждую свою половицу — эта у самого газового краника. Того, что от вот этой комнаты. Только я стоял наверху. А внизу кто-то стоял у краника. И вальс все играл, играл, заело иглу:

«...after the stars are gone... after the stars are gone... after the stars are gone...»

И я услышал, как краник — очень мягко, почти ласково — повернули.

Я съехал той же ночью. Через окно аптеки, порезав ладонь о стекло. Хозяину сказал утром — заболела мать в Огайо. Он улыбнулся своим добрым небом и пожелал доброй дороги.

Потом газеты написали, сколько их нашли в его подвале. Число я повторять не стану. Скажу только: в книге я не досчитался куда меньше. Он вел счет аккуратнее меня.

Газ не врет. Люди врут, бумаги врут, начальство — то вообще круглосуточно, а газ никогда: где травит, там и несет тухлым яйцом, хоть ты сто актов подпиши. Я это вбиваю молодым в первый же день. Кто доживает до второго — учу дальше.

Двадцать один год хожу по квартирам Красной Пресни. Слесарь газового хозяйства, участок от Тишинского рынка до самого Ваганьково. Знаю тут каждую черную лестницу, каждую коммуналку с примусами в коридоре, каждую склочную бабку по имени-отчеству. Работа, если честно, тихая. Постучал, назвался, понюхал у плиты, крутанул кран, поставил галочку в обходном листе. И дальше.

Зимой хорошо ходить. Мороз, во дворах сине, из форточек тянет щами и керосином. У меня в сумке термос с чаем — крепким, до черноты, я такой люблю с детства — и всегда пачка «Мишки на севере», штучки три, чтоб не сосало под ложечкой к обеду. Валенки. Ватник поверх спецовки. Из радиоточки на каждой почти кухне одно и то же в эти дни:

«Не слышны в саду даже шорохи, все здесь замерло до утра...»

Замерло, ага. До утра.

Про того, второго, я сперва услышал у пивного ларька на Пресне. Мужики говорили — ходит по домам человек, представляется из газовой конторы, вежливый такой, в шляпе. Просит воды напиться или плиту глянуть. Хозяева и рады: контора же, государственный человек. А после в квартире — беда. Я тогда отмахнулся. Мало ли что у ларька плетут.

Потом участковый зашел ко мне в подсобку. Не по-казенному — по-соседски, покурить. И между делом: слушай, а у тебя чемоданчик какого цвета?

Черный, говорю. Как у всех.

Он покивал. А тот, говорит, с желтым ходит. Приметный. И топорик у него, слесарный вроде, только не по трубам.

Вот тут у меня под ребрами и завозилось что-то холодное, мокрое.

Потому что я ведь тоже. Стучу. Называюсь. «Мосгаз, проверка». И люди мне открывают — не глядя, спросонок, в халате, с ребенком на руках. Открывают, потому что верят слову. А слово теперь стало отмычкой.

Я стал ходить по-другому. Смотрел на лица, когда открывали. Одна старуха на Малой Грузинской, увидев меня, побелела и захлопнула дверь так, что штукатурка сыпанула. Через цепочку кричала: уходи, уходи, я никого не звала. Я стоял на площадке дурак дураком, с обходным листом, и не знал, обижаться мне или радоваться, что жива.

В тот вечер участок мне достался поганый. Дом в глубине двора, четыре этажа, лестница черная, лампочка одна на весь пролет — и та мигает, будто раздумывает: гореть ей или ну его.

Третий этаж. Дверь приоткрыта.

Чуть-чуть. На ладонь. Из щели — теплый желтый свет и запах. Не газ. Другой, железистый, тяжелый, я такой раз в жизни слышал, на бойне у шурина, и больше нюхать не хотел.

Я стоял на площадке и слушал эту гулкую, ватную тишину, которая заполняла лестницу, просачивалась сквозь щель вместе со светом, липла к валенкам. Ни радио. Ни шагов. Ни детского. Ничего.

А на ступеньке под дверью лежала варежка. Детская. Красная, с белым оленем, еще теплая, честное слово, теплая — я потрогал и отдернул руку.

Пять минут назад тут кто-то был. Или три. Или десять. Кто считал.

И вот когда я собрался толкнуть эту дверь — снизу, с первого, донеслось. Шаги. Неспешные, аккуратные, вниз по лестнице. И легкий такой перестук, деревянно-жестяной. Так стучит по ступеням угол чемодана, если нести его небрежно, в одной руке.

Я перегнулся через перила.

Внизу, в мигающем свете, спускался человек. Шляпа. Пальто хорошее. В руке — чемоданчик. И даже при этой дохлой лампочке видно было: чемоданчик светлый. Совсем светлый.

Он не обернулся. Но у самой двери на улицу остановился. И сказал — негромко, вежливо, вверх, мне, будто мы сто лет знакомы:

— Не беспокойтесь, коллега. Я уже проверил.

Дверь во двор хлопнула. Мороз выдохнул в подъезд облако пара.

А я все стоял. Держал красную варежку. И понимал наконец, отчего белела старуха на Грузинской, отчего кричала «уходи». Не его она боялась.

Меня боялась. Того, кто стучит и говорит: «Мосгаз, проверка».

Потому что теперь этих слов боится вся Пресня. И правильно делает.

На холмах под Флоренцией лето пахнет нагретым камнем, сухой лавандой и чуть-чуть — навозом с нижних дворов. Днем тут рай: кипарисы стоят черными свечами вдоль дорог, оливы серебрятся, виноградник сползает по склону ровными террасами до самого проулка внизу. А ночью… ночью тут другое.

Меня зовут Нино. Мне много лет, и я сторожу эти оливы — не столько от воров, сколько по привычке. Дом дедов, земля дедов. Сижу вечерами на каменной скамье у сарая, пью красное из литровой бутыли — свое, кислое, зато честное, — и грызу тосканский хлеб без соли (у нас его пекут пресным, чтоб под соленую ветчину — так дед научил). Смотрю вниз, на проулок между лозой и кипарисами.

Я тут каждый камень знаю. Знаю, где летом гнездятся удоды, где по весне пахнет глициниями так, что голова кружится, где старая часовенка Мадонны, у которой моя мать оставляла хлеб на Феррагосто. Я эту землю люблю больше, чем себя. Днем кажется, что и она меня любит в ответ.

По ночам туда, вниз, приезжают машины.

Молодые. Из города, из Флоренции, из Скандиччи. Ставят свой «Фиат» в тени кипарисов, гасят фары, включают радио — и обнимаются. Я не подглядываю, что вы. Просто мне сверху все видно. Светлячки — lucciole — плавают над виноградником сотнями, цикады трещат до звона в ушах, и снизу, из приоткрытого окна машины, плывет песня. В ту ночь пел Модуньо, старая, как я сам:

«Volare, oh oh,
cantare, oh oh oh oh,
nel blu dipinto di blu,
felice di stare lassù».

Летать. Петь. Счастливо быть там, наверху. Хорошая песня для тех, кому по восемнадцать. Для тех, кто думает, что впереди целая жизнь и весь этот синий, нарисованный синим мир — их.

Я задремал. Проснулся оттого, что цикады смолкли.

Все разом. Так бывает, когда в траву входит что-то большое. Дед говорил: замолчали цикады — сиди тихо, старый, кто-то идет.

Внизу песня все играла — «volare, oh oh» — но смеха уже не было. А потом раздались хлопки. Сухие, короткие. Хлоп. Хлоп-хлоп. Не гроза — небо чистое, звезды. И не мотор. Я эти хлопки ни с чем не спутаю теперь, хоть тогда и не понял сразу, что это.

Маленький калибр. Как игрушка. Но не игрушка.

Радио в машине пело само для себя, в пустоту.

А между лозами, внизу, поплыл огонек. Фонарик. Слабый, желтый, он двигался вдоль террас — медленно, деловито, останавливался, снова полз. Кто-то ходил там, у машины, наклонялся, что-то делал. Не спеша. Спокойно, как я обхожу свои оливы: эту проверил, к той шагнул. Хозяйской походкой человека, который у себя дома и никуда не торопится.

Я вжался в стену сарая. Старый дурак, даже дышать боялся. Бутыль тихо опустил на землю — и все равно она чуть звякнула о камень.

Фонарик замер.

Потом — медленно, очень медленно — луч пополз вверх. По склону. По лозам. Ко мне.

Он меня искал. Он знал, что наверху кто-то есть, — может, услышал, как звякнула бутыль, а может, просто почуял, как чуют охотники. Луч скользил по террасам, поднимаясь, обшаривая каждый куст, и цикады все молчали, и только Модуньо снизу выводил свое бессмысленно-счастливое:

«…nel blu dipinto di blu».

Свет дошел до нижней стены моего виноградника. До калитки. Замер на ней.

И я услышал, как внизу хрустнул гравий под неспешным шагом. Один. Другой. Кто-то начал подниматься по тропе между кипарисами — к оливам, к сараю, ко мне. Не бегом. Зачем бежать. Ночь длинная, холм большой, а старик наверху никуда не денется.

Фонарик качался в такт шагам и приближался. А я стоял, прижавшись к теплому камню деда, и впервые за всю долгую жизнь на этой земле не знал, куда бежать, — потому что все тропы этого холма вели только к нему навстречу.

Сторож на кладбище — работа для тех, кто умеет молчать. Я, Игнат, молчать умею. Пять зим отсидел в фанерной сторожке у старых ворот, между Балашихой и лесопарком, и научился главному: мертвые смирные. Лежат себе. Никого не трогают. Бояться надо не их.

Сторожка у меня маленькая, теплая. Печурка, чайник, банка с монпансье — сосу леденцы, потому что бросил курить, а рот занять чем-то надо. На стене — расписание электричек, засаленное. Платформа рядом, за лесополосой: слышно, как они подходят и отходят, шурша по рельсам, как будто кто-то большой вздыхает в темноте.

Кладбище наше старое. Кресты покосившиеся, оградки ржавые, дорожки заросли так, что днем заблудишься. Осенью тут пахнет мокрой листвой и немного — сладко, тяжело. Привыкаешь.

К живому вот не привыкнешь.

С той осени у платформы стали пропадать люди. Не сразу поняли — думали, уехали, спились, мало ли. Потом одну нашли в лесополосе, у самой моей ограды. Потом мужичка. Милиция ходила, курила у ворот, спрашивала, не видал ли я кого. А кого я видал? Я в сторожке сижу, в окошко — темнота да кресты.

Потом стал видать.

По вечерам, как отойдет электричка 22:40, из лесополосы кто-то выходил. Большой. Очень большой — плечи как у шкафа, а двигался тихо, вперевалку, будто нес что-то невидимое. Стоял на краю кладбища, у крайних оградок, и смотрел на платформу. Ждал. Провожал взглядом тех, кто сходил с последних электричек и брел через темный сквер к домам.

Я милиции говорил. Они кивали. Не верили.

В ту ночь я включил приемник — на батарейках, старенький. Ловил плохо, но сквозь треск пробилось «Кино», Витькин голос, ровный, как приговор:

«А над городом — ночь.
А над ночью — луна.
И сегодня луна каплей крови красна…
Между землей и небом — война».

И тут в окошко постучали.

Не костяшками. Ладонью. Всей огромной ладонью — окно вздрогнуло в раме, стекло прогнулось. Я сидел не дыша. За стеклом, вплотную, было лицо. Большое, белое, спокойное. Оно прижималось к стеклу и дышало на него, и стекло запотевало от этого дыхания — толчками, ровно.

— Пусти погреться, — сказал он. Голос был детский почти, тонкий, не по росту. — Замерз. Электричку жду.

— Нет тут электричек ночью, — сказал я хрипло. — Уходи.

Он не ушел. Он обошел сторожку — я слышал, как хрустит гравий под тяжелыми шагами, как задевает он локтем стену, и вся фанерная будка от этого вздрагивает. Обошел раз. Другой. Пробовал дверь — ласково, будто и не всерьез. Дверь у меня хлипкая, на крючке.

— Открой, дед, — попросил он в щель. — Я хороший. Я только посижу. Я тут многих провожал, все по-тихому. И тебя провожу.

Леденец у меня во рту стал каменным. В приемнике все пел Цой про войну между землей и небом. А снаружи огромный кто-то навалился на дверь плечом — не рвал, не бил, просто давил, спокойно, как давят всем своим весом, зная, что фанера рано или поздно устанет.

Крючок держался. Пока.

Я смотрел на него и думал одно: за пять зим я так и не научился бояться мертвых. Зря. Надо было бояться того, кто по ночам приходит к живым — с той стороны лесополосы, где ждут последнюю электричку.