Тот, кого боятся лошади

Лошадь чует человека раньше, чем ты его увидишь.

Я это за двадцать лет усвоил крепче таблицы умножения. Конь — животное трусливое, но не глупое; он боится ровно того, чего надо бояться. Грозы. Волка на опушке. Запаха крови из-под забойного ножа — того сладковато-железного духа, от которого у самого спокойного мерина белки глаз наливаются и он бьет задом в перегородку так, что доски стонут.

К смерти у меня отношение ровное. Профессия такая. Ломает конь ногу на выпасе — его не лечат, товарищи мои дорогие, его пускают в расход, потому что трехногих лошадей не бывает, бывает мясо. Я это говорю новеньким за чаем, а они бледнеют и кашляют в кружку. Ну извините. Двадцать лет у денников — тут либо очерствеешь, либо уходи в бухгалтеры.

Зовут меня дядя Гриша. Ночной конюх на племенном конезаводе под Голицыном, Московская область, если по-казенному.

Место расскажу, чтоб вы прочувствовали. От станции идешь через поселок по улице Дачной, мимо магазина «Продукты» с вечно перегоревшей буквой, так что светится «родукты», сворачиваешь у водонапорной башни — красная такая, кирпичная, еще довоенная — и дальше грунтовкой в поле. Слева березы, справа березы, а между ними, если осень, туман лежит слоями, как простокваша в банке. Пахнет мокрой листвой, навозом и дымком из деревни. Хорошо пахнет. Родное.

Конезавод у нас старый, еще с шестидесятых. Длинные конюшни, беленные известкой, манеж, левады. За манежем — лес, а в лесу тропки, по которым деревенские пацаны катаются на великах, срезая к пруду. Летом их тут гуляет — не сосчитать.

Гуляло.

Чай я пью из железной кружки, которая старше некоторых жеребцов. Обязательно с зверобоем — привык на ночных, зверобой сон отгоняет, а кофе я не признаю, от него сердце скачет, как необъезженная кобыла. Еще держу в тумбочке кулек карамели «Дюшес». Не столько для себя, сколько для лошадей — они сладкое любят, а я люблю смотреть, как они его любят. Мелочь, а греет.

Теперь про него.

Виктор Палыч, зоотехник. Тихий, вежливый, здоровается за руку — рука сухая, чистая, всегда чистая, вот что странно. У всех у нас руки — как наждак, в трещинах, в йоде, в мозолях. А у него — будто у пианиста. При том что он с лошадьми возится не меньше моего.

Живет бобылем. Ездит на велосипеде — таком дорожном, с багажником, темно-зеленом, «Урал». Аккуратный до тошноты: халат стираный, ботинки начищены даже в распутицу. Улыбается всегда чуть-чуть, уголком рта, будто знает про тебя то, чего ты сам про себя не знаешь.

Лошади его ненавидят.

Не шарахаются, нет. Хуже. Они замирают. Идет Виктор Палыч по проходу — и весь ряд денников каменеет, уши прижаты, ноздри раздуты, ни один не потянется, ни один не заржет. Стоят как чучела. Я такое видел только раз — когда через завод волк ночью прошел, по краю, за оградой. Вот так же они стояли. Не дыша.

— Чего это они у тебя, Палыч, тебя не жалуют? — спросил я однажды, по-глупому, в шутку.

Он повернулся. Посмотрел. И улыбнулся своим уголком.

— Животное глупое, дядь Гриш, — говорит. — Оно порядок чует. А я порядок навожу.

И пошел дальше. А у меня под ребрами — холодок. Мерзкий такой, будто ледышку за шиворот кинули.

Осенью пропал первый.

Пацан из деревни, лет тринадцати, поехал к пруду на велике и не вернулся. Искали всем миром — милиция, собаки, мужики с фонарями цепью по лесу. Нашли только велосипед. У самой опушки, за нашими левадами. Стоял аккуратно у березы, будто хозяин на минутку отошел. Как поставленный.

Потом — второй. Через месяц с небольшим.

Потом — третий, уже по зиме, из соседнего Комарова.

В деревне выли бабы, мужики ходили злые, участковый осунулся и запил. А по заводу поползло тихое, ватное. Никто вслух не говорил. Только я заметил — как аукается: каждый раз, накануне того, как пропадал очередной, Виктор Палыч оставался ночевать. Дежурить, говорит. За жеребыми кобылами присмотреть.

По ночам он уходил.

Я его пару раз видел из окна конюшни. Катит на своем «Урале» через двор, к дальним воротам, что в лес выходят. Багажник чем-то нагружен, брезентом накрыто. Возвращается под утро. Один. Руки моет долго-долго у колонки, аж пар идет — воду-то грел, что ли?

Я никому ни слова. А кому? Скажешь такое — а он вежливый, чистый, зоотехник с грамотами на стене. Кто поверит дяде Грише, от которого навозом за версту?

В ту ночь я слушал приемник.

Старый «Океан», ловит одну волну на честном слове. Играли Высоцкого. Я сидел на топчане, чай с зверобоем стыл, а он хрипел из динамика, тот самый:

«Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее! Вы тугую не слушайте плеть!»

И дальше — про то, что дожить не успел, допеть не успеть.

Лошади в ту ночь были сами не свои. Все до одной стояли, вжавшись в дальний угол денников. Дышали часто. Ни овса не тронули, ни воды.

Я встал. Что-то было не так — не по нутру, не по коже. Пошел по проходу с фонарем.

Дальний денник, крайний, где мы держим сбрую и всякий хлам, стоял приоткрытый. А там всегда замок. Всегда, товарищи мои дорогие, потому что ключ — только у Виктора Палыча.

Я толкнул дверь.

Внутри — брезент. Тот самый, с багажника. А под брезентом — детские вещи. Кроссовка. Кепка с козырьком. И велосипедный насос, погнутый. Аккуратно так сложено, стопочкой. По-хозяйски.

Порядок.

За спиной у меня скрипнула половица.

Я не обернулся сразу. Не смог. В горле встало что-то сухое и колючее, будто клок сена проглотил.

— А ты чего не спишь, дядь Гриш? — голос тихий, вежливый, у самого затылка. Так близко, что я почуял его дыхание — мятное, чистое, ни капли табаком не пахнет.

Приемник за стеной все хрипел:

«Я коней напою, я куплет допою — хоть немного еще постою на краю…»

— Да вот, — говорю, а сам слышу, как голос дрожит, предательски, — обход делаю. Кобылы неспокойные.

— Кобылы, — повторил он и хмыкнул. — Они умные. Умнее людей. Все наперед знают.

Я повернулся.

Он стоял в проходе, между мной и выходом. Халат чистый. В руке — недоуздок, кожаный, с длинным поводом. Держал спокойно, как всегда держат сбрую. И улыбался. Уголком рта.

— Пойдем, — сказал ласково. — Провожу. Темно, споткнешься еще.

За его спиной, в дальнем углу, разом заржали лошади. Все. Дико, страшно, в двадцать глоток — так они кричат перед грозой, перед волком, перед ножом.

Они знали.

Они всегда все знали раньше меня.