Лента контента

В Алматы май пахнет урюком и бензином.

Я сидела на лавке у фонтана возле Никольского рынка, в десяти минутах от дома на Богенбай батыра, и ждала мужчину, которого никогда не видела. Подруга уговорила: зарегистрируйся на сайте, тебе тридцать два, хватит хоронить себя. Хватит сидеть и пить чай с курагой у окна на седьмом этаже, глядя на Заилийский Алатау. Горы никуда не денутся, говорила Алия. А ты — денешься. В землю.

Красиво сказано. Убедительно.

Его звали Тимур.

Он написал: «Буду в светлой рубашке. С черным букетом».

Черным букетом? Я перечитала. Да, черным. Я подумала — ладно, оригинально. Черные розы, может быть. В Алматы такое продают на углу Гоголя и Панфилова, у того грузина с золотым зубом.

Я пришла пораньше.

Фонтан шумел. Дети визжали, бабки в платках торговали редиской и черемшой, у входа на рынок пахло свежей лепешкой из тандыра. Я люблю это место. Я выросла здесь — на Тулебаева, потом на Шевченко, потом квартира на Богенбая досталась от бабушки. Я знаю каждый двор в этом районе. Каждую яблоню. Каждый арык, в котором весной журчит вода с гор.

Он опаздывал.

На пятнадцать минут. На двадцать. На полчаса.

Я уже собралась уходить — и тут увидела его.

Он шел со стороны Пушкина. Высокий. Загорелый. В белой льняной рубашке, расстегнутой на две пуговицы. И в руке у него был букет — настоящий, черный. Темно-багровые, почти черные розы, штук пятнадцать, перевязанные грубой бечевкой.

— Аяна?

— Тимур.

Он протянул мне розы. Я взяла. Пальцы у нас обоих были теплые — не как в кино.

— Простите. Машину еле припарковал. У Зеленого базара что творится — кошмар.

— Я знаю.

Он улыбнулся.

И вот тут — началось.

Я не знаю, как это объяснить. Бывает так: человек улыбается, и ты вдруг понимаешь, что все. Что вечер пойдет по-другому. Что ты не вернешься домой такой же, какой вышла.

У него были темные глаза. Очень темные. И ресницы — длинные, как у девочки. И шрам — тонкий, белый, через бровь.

— Откуда шрам?

— В детстве. С дерева упал. На Карасайской — там у нас яблоня росла, антоновка. Полез за яблоком — и вот.

Карасайская. Я кивнула. Я знала эту улицу. У меня там тетка жила, в старом саманном доме с виноградом во дворе.

Мы пошли гулять.

Вниз по Гоголя, потом свернули на Кунаева, прошли мимо старого ЦУМа, мимо здания с атлантами на углу. Он рассказывал — про детство в Талгаре, про учебу в политехе, про то, как работал в стройфирме, а теперь открыл свою — небольшую, реставрация старых домов. Восстанавливает дореволюционные особняки в центре. Те самые, которые сносят один за другим — а он покупает и спасает.

— Я могу показать. Хотите? Один тут рядом, в трех кварталах.

Я не знаю, почему я согласилась.

Наверное, потому что глаза. Потому что шрам. Потому что от него пахло сандалом и чем-то еще — горьким, древесным. Потому что у меня третий год никого не было, а он смотрел на меня так, будто я — единственное, что есть в этом городе.

Мы дошли.

Старый дом. Двухэтажный, кирпичный, с резными наличниками. Окна заколочены. Дверь — массивная, дубовая, с медной ручкой в виде львиной головы.

— Заходите. Электричество есть, я провел временное.

Внутри пахло пылью, известью, старым деревом. Высокие потолки с лепниной. На полу — россыпь стружек. На стене — следы от чьих-то картин: темные прямоугольники на выцветших обоях.

— Красиво, — сказала я. И это была правда.

— Подождите. Покажу главное.

Он повел меня вглубь дома. По коридору. В дальнюю комнату.

И там — я остановилась.

Посередине комнаты стоял мольберт. На нем — холст. И на холсте — я. Мое лицо. Не точная копия — набросок, эскиз, но безошибочно я: пепельная прядь у виска, родинка над верхней губой, эта моя манера слегка наклонять голову вправо.

Я повернулась к нему. Медленно.

— Что это?

Он стоял в дверях. Не подходил. Руки в карманах.

— Аяна. Я должен признаться.

Я молчала. В горле — будто кто-то горсть песка засыпал.

— Я видел вас. Раньше. Месяц назад, на выставке в Кастеева. Вы стояли у картины Калмыкова — «Степь». Долго стояли. Я тоже стоял рядом. Хотел подойти. Не смог. Я… я плохо знакомлюсь. Совсем не умею.

Он помолчал.

— Я узнал ваше имя. От смотрительницы — она моя тетка. Я нашел вас в сети. Зарегистрировался на том же сайте. Написал. Простите. Я понимаю, как это выглядит.

Я смотрела на него.

На холст. На него. На холст.

В окне — алматинский майский вечер. Закат над Алатау — розовый, с прожилками лилового. Где-то на улице кричал торговец черешней: «Чере-е-ешня сладкая, сорок тенге кило-о-о!»

Я сделала шаг к нему.

Один.

Он не двинулся.

Я сделала еще шаг.

— Тимур.

— Да.

— Это очень страшно.

— Я знаю.

— И очень красиво.

Он выдохнул. Как будто все это время не дышал.

Я не знаю, что было дальше — и не хочу рассказывать. Знаю только, что черные розы остались стоять в пустой банке у окна. Что я ушла домой в третьем часу ночи — пешком, через спящий город, мимо фонтанов, мимо тополей, мимо запаха урюка и бензина. И что у меня в кармане лежала записка, которую он сунул мне на прощание.

Я развернула ее только дома.

Три слова.

«Беги от меня».

И подпись — карандашом, размашисто: «Пока можешь».

Я сидела на кухне до рассвета.

Не бежала.

И до сих пор не знаю — была ли это лучшая ночь моей жизни. Или последняя.