Между строк утреннего выпуска

Ночная смена в типографии — это работа для тех, кто разучился спать. Я наборщик. Из холодных свинцовых литер, буковка к буковке, зеркально, справа налево, собираю завтрашний день Витебска: удои и надои, встречный план, кто кого перевыполнил к славной дате. Скукота такая, что зубы ломит. Пахнет типографской краской, горячим металлом и мышами. Я это люблю. Правда. Тут тихо, и никто в душу не лезет.

За окном — Витебск, восьмидесятый примерно год. Улица спит, троллейбусы в парке, Двина катит черную воду под мостом. Из радиоприемника на верстатке — тихо, чтоб мастер не заругал, — бодрая такая, дневная, а ночью почти издевательская:

«Мой адрес — не дом и не улица, мой адрес — Советский Союз».

Ага. А чей-то адрес — обочина шоссе за Оршей.

Письмо главный принес сам. Не по почте, из рук в руки, и лицо серое. Набери, говорит, в завтрашний номер, в рубрику «Читатель возмущен». Слово в слово, ничего не правь. Из органов велели. Я взял листок.

Почерк аккуратный, буковка к буковке, будто он тоже наборщик. И текст — про то, как распустились нынче бабы: ездят на попутках, садятся к незнакомым мужчинам, сами, мол, виноваты, что потом их находят в кюветах. Строгий такой текст, правильный, гневный. А в конце подпись: «Патриот».

Я набрал. Свинец к свинцу. И, скажу вам, набирать чужие слова руками — это не то что читать глазами. Ты их щупаешь. Ты их знаешь наизусть, каждую литеру, потому что сам вложил. И под пальцами у меня было мерзко, будто я жабу голыми руками мну.

Потому что за неделю до того я набирал заметку в криминальную хронику. Крохотную, в углу. Про то, как под Витебском нашли женщину. Возвращалась с работы, села к кому-то в машину. Красную, писали свидетели. То ли «Запорожец», то ли «Москвич».

А в письме «Патриота» была фраза — вскользь, между делом: «Хорошо, что нашлась управа, вон и того шофера осудили». Осудили. Быстро, показательно. Мужика какого-то взяли, выбили признание, к стенке. Дело закрыли. Начальство отчиталось.

А письма все шли.

Я стал набирать их одно за другим, всю ту зиму, всю весну. «Патриот» гневался на распущенность. «Патриот» радовался, что убийцу поймали, — то одного, то другого, разных, каждый раз нового, невиновного. И каждый раз аккурат после того, как в хронику приходила новая заметка про женщину в кювете.

Письмо приходит — значит, уже нашли новую. Я это понял к марту. Письмо «Патриота» на моей верстатке было как черная метка, только наоборот: не «тебя убьют», а «уже убил, теперь любуйтесь, как я в вашу же газету пишу и вами же управляю».

Он ведь чего добивался. Он хотел, чтоб его слова напечатали. Тысячным тиражом. Чтоб их прочли за завтраком, с чаем, все — и следователи, и вдовы, и тот бедняга в камере, что ждал расстрела за него.

И печатал их я. Своими руками. Из своего свинца.

В ту последнюю ночь я был в цеху один. Мастер ушел, ротация встала на профилактику, гудели только лампы. Я набирал очередное письмо «Патриота» — про то, как чисто в нашем краю, как хорошо ловят виноватых. И почти закончил.

А последнюю строчку он приписал новую. Не про баб. Про меня.

«Передайте наборщику из ночной смены: он аккуратно ставит буквы. Я захожу иногда посмотреть. Из-за колонны хорошо видно верстатку».

Я поднял голову.

В цеху тени между рулонами бумаги. Колонна у дальней стены — толстая, чугунная. И за ней, я готов поклясться, качнулось. Тихо. Как штора.

Я не помню, как добежал до проходной. Помню только, что радио на верстатке все бубнило мне вслед, бодро и глупо:

«Мой адрес — не дом и не улица...»

Его взяли много лет спустя. Считали долго. Число называть не стану — скажу лишь, что за него успели осудить, посадить и даже расстрелять чужих. Целую пригоршню чужих. А он все это время писал в газету. И подписывался — «Патриот».

Я иногда думаю: те его буквы, что я набирал, — они ведь до сих пор где-то лежат. В переплавленном свинце, в новых словах, в чьих-то утренних газетах.

Мы все читаем его письма. Каждое утро. Просто не знаем, за какими строчками он спрятался на этот раз.