Иронический детектив

Парикмахерскую «Локон» в нашем городке Медянка уважают все, у кого на голове хоть что-то растет. Я хожу туда по четвергам. Не столько за укладкой — волос у меня, честно говоря, осталось на полторы завивки, — сколько за воздухом. Тут пахнет лаком, палеными кончиками и чужими тайнами. Место, где женщина сидит полтора часа под колпаком-сушуаром, — это не место. Это исповедальня с феном.

Зовут меня Нина Павловна. Тридцать лет проработала бухгалтером на маслозаводе, а бухгалтер, скажу я вам, — это человек, который всю жизнь ищет, где спрятался один несчастный рубль. Привычка искать никуда не делась. Только теперь я ищу не рубли.

В тот четверг все началось с перстня.

Роза Марковна — дама видная, из бывших завучей, говорит так, будто диктует под запись. Пришла на химическую завивку. И перстень у нее — гранатовый, тяжелый, старинный, с историей длиннее очереди в собес. «От свекрови, — сообщила она на весь зал, — а той — от ее свекрови, а той — чуть ли не от самого купца Елисеева». Купца, я думаю, она приплела для солидности. Но перстень и правда был хорош: густо-красный, как варенье из терна, только в одном гнезде камушка не хватало — щербинка. Роза это гнездо вечно прикрывала пальцем.

— Велик он мне стал, — пожаловалась она Тамаре, усаживаясь. — Крутится. К ювелиру все собираюсь, размер убрать.

И сняла перстень. Положила в блюдечко у зеркала — то самое, куда обычно кидают заколки. Пошла к раковине мыть голову.

Вот тут запомните: перстень в блюдце. Роза у раковины. Время — половина двенадцатого.

А теперь смотрите, кто был в зале.

Тамара. Ветеран «Локона», работает тут с тех пор, как здесь еще была керосинная лавка (шучу, но недалеко от правды). Халат на ней с накладными карманами размером с почтовые сумки. Знает про город все и даже чуть больше, чем есть на самом деле.

Люся. Новенькая, лет двадцати трех, руки трясутся, глаза на мокром месте. Пришла месяц назад, и весь месяц ходит как в воду опущенная.

Витек. Муж хозяйки, мастер на все руки, в основном подметает и чинит то, что сам же вчера сломал. В тот момент как раз возил веником у зеркал.

Зоя Ивановна. Хозяйка. Носится с полотенцами, считает клиентов глазами кассового аппарата.

И я. Сижу под сушуаром, кудри сохну, вроде дремлю. Вроде.

Прошло минут десять. Или пятнадцать. Кто их считал под этим гудящим колпаком — там время течет, как мед из холодильника. Роза вернулась к зеркалу, потянулась к блюдечку.

— А где?..

Блюдце было пустое. Заколки — на месте. Перстня — нет.

Что тут началось.

Роза Марковна поднялась во весь свой завучевский рост и объявила, что без перстня отсюда не уйдет никто, включая пожарных, если те приедут. Зоя побледнела и стала предлагать «поискать спокойно». Витек на всякий случай перевернул совок с мусором прямо на пол — искал, честный человек. А Люся вдруг разрыдалась и выбежала в подсобку.

— Вот и вор, — веско сказала Тамара, кивая ей вслед. — Я сразу говорила: темная девка. Откуда взялась — неясно. И телефон новый купила на той неделе, сама хвасталась. На какие, спрашивается, шиши?

Зал загудел. Все посмотрели на дверь подсобки так, будто оттуда сейчас выйдет не Люся, а банда с ломами.

Логично же, да? Новенькая, нервная, при деньгах непонятного происхождения. Убегает и плачет. Я бы и сама поставила на Люсю рубль. Но бухгалтер — существо противное: он не верит первой строчке в балансе. Он лезет проверять.

Я вылезла из-под колпака (кудри — половина справа, половина торчком, вид как у одуванчика после дождя) и пошла в подсобку.

Люся сидела на ящике и ревела в кулак.

— Не брала я, — выдавила она. — Не брала, а никто не поверит.

— А чего тогда бегаешь и рыдаешь, как виноватая? — спросила я по-простому.

И она мне выложила. Оказалось, новенькой доверили дорогущий фен «Ровента», гордость салона, а она его вчера уронила и разбила. Спрятала обломки в свой шкафчик, боялась сказать Зое — а той хоть в глаза не смотри. Телефон же ей мать прислала, ко дню рождения, в рассрочку. Вот и весь темный капитал.

Я открыла шкафчик. Там, завернутый в старую наволочку, лежал бедолага-фен со свернутой шеей. Улика, честное слово. Только не та.

Люся отпадала.

Вышла я обратно в зал. Витек все еще ползал по полу. Зоя грызла ноготь. Роза стояла памятником самой себе. А Тамара — Тамара суетливо протирала свое рабочее место, хотя клиентов у нее в тот час не было. И одну руку держала в кармане халата. В том самом, с накладным карманом-сумкой.

Вот тут во мне что-то дернулось, как поплавок, когда карась пробует наживку.

Я стала вспоминать. Медленно, по порядку, как сводила когда-то дебет с кредитом.

Первое. Тамара принесла Розе чай. С лимоном, в блюдце. Хотя Роза чаю не просила — она вообще на завивке не пьет, боится расплескать на халат. Зачем чай? Чтобы подойти к столику. Чтобы оказаться руками у зеркала.

Второе. Тамара сама, первая, назначила вора — Люсю. Слишком быстро. Так торопится ткнуть пальцем только тот, кому очень нужно, чтобы палец не показал на него.

Третье. И это, знаете, добило. Пока все смотрели на дверь подсобки, я мельком глянула под ноги Тамаре — там, где она «протирала». И на полу, у самой ножки ее кресла, что-то краснело. Крохотное. Круглое.

Гранатик. Один-единственный выпавший камушек. Из той самой щербинки, из пустого гнезда.

Перстень был велик Розе и крутился. А по руке чужой, торопливой, прячущей его в глубокий карман, он и вовсе съехал — и последний расшатанный камень выскочил. Тамара его не заметила. А я заметила. Профессиональное: где потерялся один рубль, там ищи и всю недостачу.

Я подошла к раковине, взяла два мокрых полотенца и — самым сладким голосом:

— Тамарочка, помоги отжать, спина не гнется.

Отжимать полотенце одной рукой нельзя. Нужны обе.

Тамара замялась. Побагровела не хуже граната. И тянуть руку из кармана — ни в какую.

— Да ты чего, Нина Павловна, вон Витька попроси…

— Витек на полу заикой станет, если еще что найдет, — говорю. — А ты вынь руку-то. Вынь, вынь. И блюдечко покажи, куда чай наливала. Оно у тебя, часом, не под чайными ложками спрятано?

В зале стало тихо. Так тихо, что слышно было, как капает из недокрученного крана.

Тамара сдалась. Медленно вынула руку — и на ладони блеснул он. Гранатовый, тяжелый, с пустым гнездом-щербинкой.

— Я… я просто прибрать хотела, — забормотала она. — Чтоб не потерялся. Я б вернула.

— Через ювелира вернула бы, — вздохнула я. — У которого «размер убрать». Ты ж стояла рядом, когда Роза про ювелира говорила. И решила: а чего добру валяться в блюдечке, у бабы вон их сколько.

Потом, конечно, все выяснилось до копеечки. Внучка у Тамары замуж собиралась, на свадьбу деньги нужны были позарез, а перстень — вот он, лежит, ничей почти, велик хозяйке. Соблазн, он ведь не в кошельке живет. Он в блюдечке у зеркала.

Роза Марковна перстень свой прижала к груди и от волнения простила всех подряд — и Тамару, и Люсю, и даже Витька, который к тому времени рассыпал по всему полу еще и коробку бигуди.

Люсе Зоя фен, конечно, влепила в зарплату по частям, но с работы не выгнала — а после того четверга даже как-то потеплела к девчонке. Тамара уволилась сама, тихо, без скандала; говорят, уехала к той самой внучке. Свадьбу, надеюсь, сыграли без перстней с чужого пальца.

А я в тот день так и ушла с половиной укладки — одуванчик одуванчиком. Дома муж глянул и спросил, не в грозу ли меня носило.

— Хуже, Витя, — говорю. — В парикмахерскую.

Чай, между прочим, тот, с лимоном, так никто и не выпил. Остыл на столике. Впрочем, он и горячим был бы ни к чему — его же заваривали не для питья. Его заваривали как алиби.

Вот и весь мой четверг.

Гусей я уважаю. На расстоянии.

Вблизи они шипят, гадят и норовят цапнуть за палец, а я, между прочим, женщина немолодая и заслуженная — тридцать лет главбухом на молокозаводе, шутка ли. Но когда на нашей осенней ярмарке в райцентре Луговце пропал главный приз конкурса солений — тот самый племенной гусь Гоша, — мимо пройти я не смогла. Собиралась-то за капустой. А влипла, как всегда, во все сразу.

Начну по порядку.

Ярмарку «Осенины» у нас проводят каждый год на центральном рынке, аккурат когда огороды убраны и хвастаться уже нечем, кроме банок. Рынок наш — место особое. Тут все про всех знают раньше, чем оно случится. Кашлянешь в мясном ряду — к обеду в молочном уже обсуждают твое воспаление легких и кто тебя, дуру, простудил.

Главный приз в этом году был живой.

Фермер Степан Гаврилович, мужик основательный и молчаливый, как забор, пожертвовал на конкурс своего гуся. Не простого. Породистого, крупного, с серым дымчатым пером и оранжевыми лапами такого нахального цвета, будто их красили гуашью. Гоша. Гордость всего Степанова подворья. Директор рынка Пал Палыч на церемонии дарения аж прослезился — не то от умиления, не то от мысли, сколько за такого гуся дают на племя.

Я, кстати, все это сфотографировала. Веду, знаете ли, летопись для нашей рыночной стенгазеты «Прилавок» — хобби пенсионерки, не судите строго. Щелкнула Гошу на телефон: вот он в клетке, красавец, недовольно косит глазом, а на левом крыле — приметное белое пятно, будто кто краской брызнул. Запомните это пятно. Оно нам пригодится.

Поставили клетку в углу, под навесом, у самой подсобки. Сторож дядя Коля обещал приглядеть.

Наутро гусь пропал.

То есть — как пропал. Клетка на месте. Замочек цел, висит себе, не тронутый. А в клетке сидит гусь. Только — не Гоша.

Первой заголосила Люська, торговка медом. Женщина она громкая, характер — как ее же прошлогодний мед: густой, темный и с осадком. «Украли! — кричит на весь рынок. — Средь бела дня, вернее ночи, увели племенного! Это Колька-сторож, больше некому, он вчера опять был хорош!»

Дядя Коля стоял бледный. Ключи от подсобки, как выяснилось, он с вечера то ли посеял, то ли, по его версии, «положил на видное место, а оно возьми и спрячься». Народ загудел. Пал Палыч схватился за сердце и за телефон — звонить в милицию, которую у нас все по старинке зовут милицией, хотя вывеску давно сменили.

А я стояла и смотрела на гуся в клетке.

И вот что мне не давало покоя.

Вор ведь как поступает? Взял — и унес. Дырка, пустое место, следы бегства. А тут наоборот: одного унесли, а другого — принесли. Кто ж это, скажите на милость, крадет гуся и оставляет взамен другого, будто в библиотеке книжку меняет? Так воры не работают. Так работают только те, кому очень нужно, чтобы пропажу заметили не сразу.

Я достала телефон. Открыла вчерашний снимок.

Белое пятно на левом крыле. Оранжевые нахальные лапы.

Подошла к клетке — насколько позволяла моя храбрость, то есть шага на два. Гусь зашипел. Гусь был серый, крупный, породистый. Но крыло — чистое. Ни пятнышка. И лапы бледнее, желтоватые. Молодой, значит. Другой.

— Это не Гоша, — сказала я вслух.

— В смысле не Гоша? — Люська аж мед разливать перестала. — Гусь и гусь.

— Гусь да не тот, — говорю. — У Гоши на крыле метка была. Белая. У этого нет. И моложе он. Гошу подменили.

Тут бы мне и остановиться. Но нет — характер. Полезла я в подсобку смотреть, чем кормили. Пал Палыч отвлекся на приезжий наряд, дядя Коля отпаивался валерьянкой, а я — шасть за дверь.

Лучше бы не лезла.

В подсобке было темно, пахло прелой соломой и чем-то еще — комбикормом. Я нащупала мешок, а он возьми и осядь, и я вместе с ним — прямо в корыто. Мокрое. Холодное. Плащ мой новый, беж, куплен на пенсию с большим скрипом души, — весь в гусином, простите за подробность, наследии. И вот сижу я в корыте, а тут дверь скрип — входит Пал Палыч. Я — за бочку. Дышу через раз. Директор пошарил на полке, что-то сунул в карман, вздохнул тяжело и вышел. А я сидела и думала: интересные дела у нас на рынке, ох интересные.

Выбравшись (не спрашивайте как), я первым делом осмотрела мешок с кормом.

Полный. Почти нетронутый.

А ведь Гоша, по словам самого Степана Гавриловича, ел за троих — «как комбайн». За ночь такой гусь корыто выгреб бы дочиста. Этот же, молодой да пугливый, едва клюнул. Значит, в клетке подменыш сидит недавно. Со вчерашней ночи. А настоящего Гошу увели еще до того, как насыпали свежий корм.

Ложный след напрашивался сам: сторож. Пьяный, ключи потерял, дверь нараспашку — бери не хочу. Все на него и думали. Но, во-первых, зачем сторожу подменять гуся, а не просто спереть? А во-вторых, где б он раздобыл второго, породистого, среди ночи? В сельпо таких не продают.

Нет. Тут нужен был человек, у которого гусей — стадо. Который мог одного забрать, а другого, попроще, подставить. И который очень, очень не хотел расставаться со своим Гошей.

Я пошла искать Степана Гавриловича.

Нашла у его грузовика. Стоит, курит, глаза в землю. А в кузове, под старым тулупом, что-то беспокойно возится и недовольно — я бы даже сказала, знакомо — гогочет.

Подняла край тулупа.

Белое пятно на крыле. Оранжевые нахальные лапы.

Здравствуй, Гоша.

Степан Гаврилович крякнул, отвернулся и минуты две молчал. Потом сел на подножку, снял кепку и все рассказал.

Подарил он Гошу сгоряча. Жена подначила: «Расщедрись, Степан, покажи людям широту». Он и расщедрился, при всем народе, Пал Палыч слезу пустил, назад не отыграешь — засмеют. А ночью не спал. Ворочался. Гоша-то у него не приз — производитель. От него весь молодняк на подворье, вся, можно сказать, гусиная династия. Пятнадцать тысяч ему за такого предлагали — отказался. А тут отдай на конкурс, чтоб выиграла тетя Валя с капустой и гуся под Новый год — того... в духовку.

Вот он ночью и приехал. Ключи, кстати, дядя Коля не терял — Степан их с вечера тихонько прибрал с гвоздика, чтоб на сторожа не думали, а вышло наоборот. Гошу забрал, а взамен посадил молодого, из своих же, серого — авось не заметят, гусь и гусь. Не рассчитал на две вещи: на белое пятно и на въедливую пенсионерку с фотоаппаратом.

— Что ж вы, — говорю, — Степан Гаврилович, живого человека под подозрение подвели? Дядю Колю чуть в милицию не забрали.

Покраснел он до самой кепки. Стыдно мужику.

Кончилось все, как у нас водится, миром. Гошу Степан забрал по-честному — но взамен привез на конкурс мешок отборного зерна, два своих же гусака помоложе и клятвенно пообещал в следующем году поросенка. Пал Палыч, узнав, что чуть не подарил городу подменыша, только рукой махнул: «Живой приз — морока, в будущем году будем разыгрывать сервиз». Дяде Коле Люська в знак примирения выкатила банку меда — с осадком, но от души.

А подменыша, серого молодого гуся, я, представьте, забрала себе. Живет теперь у меня на даче, зовут Борькой, шипит на почтальона и на соседского кота Персика, который повадился ходить смотреть на него, как на телевизор.

Плащ, правда, так и не отстирался.

Но это, согласитесь, невеликая цена за раскрытое дело. Милиция, между прочим, приехала уже к шапочному разбору — записали, покивали, уехали. А народ на рынке еще неделю пересказывал, как Валентина Петровна по гусиному крылу вора вычислила.

Гусей я по-прежнему уважаю.

На расстоянии.

Баню у нас в Полынске уважают. Не то что в столицах, где потеют за деньги в мраморных катакомбах, — у нас все по-простому: четверг женский, вторник мужской, понедельник санитарный, и не суйся.

Я хожу тридцать лет. Сначала с мамой, потом с дочкой, теперь одна — дочка в области, звонит по воскресеньям и говорит, что баня антисанитария. Ну-ну. Антисанитария у нее в ванной, где плесень по углам, а тут пар, дуб и тетя Люда с веником; какая же это антисанитария.

Звать меня Нина Петровна. Тридцать лет отсидела в бухгалтерии молокозавода, вышла на пенсию, а привычка считать чужие копейки — осталась. Профессиональное. От нее, между прочим, и вся история.

В тот четверг народу набилось — не протолкнуться. Перед Троицей всегда так: все хотят чистыми да напаренными. Раздевалка гудела, как улей, которому наступили на леток.

Шкафчики у нас старые, еще те, деревянные, крашенные синей краской раз восемь поверх облупленного. Ключи — на бельевой резинке, вешаешь на щиколотку или на запястье, кто как привык. Номера выжжены и подтерты; на моем, например, «7» давно превратилась в загогулину.

Клавдия Ивановна пришла нарядная. То есть нарядная до бани — потом-то все одинаковые, в чем мать родила. Она у кассы, у самого окошечка, громко, на всю раздевалку:

— Ой, Верунь, ты только глянь, пенсию с утра принесли! Всю целиком! Я после баньки Кольке за дрова отдам, три куба привез, паразит, сырые, но куда деваться.

И — конверт. Толстенький такой конверт из-под открытки, а в нем вся ее пенсия, до копеечки. Сунула в сумку, сумку в тринадцатый шкафчик, щелкнула замком, резинку с ключом — на щиколотку. И пошла париться.

Я еще подумала: Клавдия, ну кто ж так орет про деньги в бане, где сорок пар ушей. Подумала — и забыла. Пар, он мысли выпаривает вместе с потом.

Парились долго. Хорошо парились.

Тетя Люда, банщица наша, — женщина-гора, руки как два окорока, — охаживала спины дубовым веником так, что визг стоял до потолка. Стонали, кряхтели, блаженствовали. Оксана, маникюрша новая, из города приехала к нам салон открывать, сидела на верхней полке, охала и жаловалась, что у нас «дикая температура». Городская. Ей бы полки помягче да пар пожиже.

Зинаида Тимофеевна, соседка Клавдии по площадке, все крутилась туда-сюда. То ей жарко, то холодно, то полотенце забыла. Выходила, возвращалась. Обычное дело — Зинаида и дома-то места себе не находит, вечно снует, языком мелет.

А потом Клавдия вышла из парилки, дошлепала до тринадцатого шкафчика, открыла своим ключом — и села на лавку. Тихо так села. Побелела вся, будто ее не в бане парили, а в снегу катали.

Конверта не было.

Сумка на месте. Кошелек с мелочью на месте. Гребешок, зеркальце, пузырек с корвалолом — все на месте. А конверта с пенсией — нет.

Что тут началось.

Шум, гам, кто-то заплакал за компанию, тетя Люда прибежала с ковшом наперевес, будто конверт можно было ковшом обратно призвать. Кассирша Вера божилась, что от кассы не отходила. Клавдия сидела и мелко тряслась, и я поняла, что если сейчас не взять дело в свои руки, эти сорок распаренных фурий разнесут баню по бревнышку.

— Тихо! — гаркнула я. Голос у меня после тридцати лет ругани с грузчиками поставленный. — Ключ у тебя, Клава, весь пар был на ноге?

— На ноге, Ниночка, вот те крест, не снимала!

— Шкафчик заперт был?

— Заперт! Я своим и открыла!

Вот и весь фокус. Заперто. Ключ на хозяйке. А денег — тю-тю.

Первой под раздачу попала, конечно, Оксана. Городская, чужая, только приехала — самое то для народного гнева. «Она! Больше некому! У нас сроду не крали, а как эта явилась…» Оксана сидела ни жива ни мертва, куталась в простыню и клялась, что дальше верхней полки не двигалась.

Я на нее посмотрела и засомневалась. Оксана и правда с полки почти не слезала — я ее оттуда, красную как рак, сама за руку стаскивала, когда ей поплохело от жары. Не она.

Значит, думаю. Раз шкафчик заперт, а ключ один и у хозяйки — либо второй ключ, либо…

Стоп.

Второй ключ. У тети Люды же есть запасной комплект, на гвоздике в ее каморке! Все это знали. И я, дура старая, чуть не ткнула пальцем в тетю Люду — а у той в этот день, слава богу, свидетелей человек тридцать: она из парилки не вылезала, всех подряд веником охаживала, отлучись она — заметили бы враз.

Не тетя Люда.

И тут я вспомнила. Недели две назад, тоже в четверг, тетя Клуша (не путать с Клавдией — это у нас Клавдия одна, а Клуша — прозвище Полины из хлебного) ругалась на всю раздевалку:

— Да что за замки такие безрукие! Я своим ключом соседний открыла, чуть чужие панталоны не уволокла!

Замки. Старые, дешевые, советские — таких по всей стране миллионы, и половина ключей друг к другу подходит. Мой седьмой, я точно знаю, открывает еще и двадцать первый; я раз проверила смеха ради.

Вот оно.

Вору не нужен был ключ от тринадцатого. Вору хватило своего — лишь бы номер оказался «родственный». Оставалось понять, кто знал, что в тринадцатом лежит целая пенсия, кто выходил из парилки один — и у кого шкафчик с «братским» замком.

— Зинаида Тимофеевна, — говорю я ласково-ласково, аж самой противно. — А ты у нас нынче в каком шкафчике?

— В… в тридцать первом, — говорит, а сама уже глазками — шмыг-шмыг.

Тринадцать. Тридцать один. Те же две цифры, местами поменяли. У таких замков это почти гарантия, что ключ подойдет.

— А выходила ты, Зина, из парилки сколько раз? Три? Четыре? То за полотенцем, то жарко, то холодно…

— Ну мало ли! Я непоседа!

— Непоседа, — киваю. — А скажи, отчего у тебя, непоседы, волосы сухие?

Тишина.

В бане тишина — вещь редкая и страшная. Все обернулись на Зинаиду. А у нее и вправду: макушка сухонькая, челка лежит волосок к волоску, будто и не парилась вовсе. И полотенце на плече — сложенное, сухое, ни разу не расстеленное. Женщина, которая четыре раза бегала «париться», а сама ни капли не вспотела.

Потому что бегала она не потеть.

Я подошла к тридцать первому шкафчику. Клавдия, не будь дура, дала мне свой тринадцатый ключ. Я вставила его в замок тридцать первого — и он повернулся. Мягонько так, будто всю жизнь тут и жил.

— Открывай сумку, Зина, — сказала тетя Люда, и ковш в ее руке смотрелся уже вполне убедительно.

Конверт лежал под Зинаидиным халатом, свернутый пополам. Толстенький. Из-под открытки. С пенсией — до копеечки, Клавдия пересчитала три раза, руки тряслись.

Зинаида ревела и оправдывалась. Дескать, у самой пенсия маленькая, а Клавдия вон орет про свою на всю баню, у Кольки дрова покупает, а Зинаиде и на уголь не хватает, и вообще искушение, бес попутал, простите, бабоньки.

Бабоньки прощать не спешили. Но в милицию не сдали — Полынск город маленький, тут все свои, а свои друг друга не сажают, свои друг друга стыдят так, что тюрьма покажется санаторием. Постановили: пенсию вернуть немедля, а Зинаиде год ходить в баню строго последней, когда вода уж чуть теплая. Народная кара.

Клавдия отдала Кольке за дрова. Дрова, правда, так и остались сырыми. Но это, как говорится, уже совсем другое расследование.

А Оксана-маникюрша, которую чуть не съели живьем, мне потом бесплатно ногти сделала. Красивые. Перламутровые.

Я теперь захожу к ней раз в месяц. И каждый раз проверяю: подходит ли ключ от моего шкафчика к соседнему.

Подходит. Вот ведь замки.

Голубей я не любила никогда. Пахнут, гадят, воркуют под окном в шесть утра — какая уж тут любовь. Но Аркадий Львович, сосед мой через забор, любил их за нас двоих, а может, и за весь наш переулок разом.

Переулок наш — это частный сектор за железнодорожным переездом, где заканчивается асфальт и начинается настоящая жизнь: куры, малина, белье на веревках и вечное «а вы слыхали?». Городок маленький. Тут если у кого корова отелилась — знают на другом конце раньше, чем сама корова успевает облизать теленка.

Меня зовут Валентина Тихоновна. Сорок лет учила детей биологии, потом вышла на пенсию, и с тех пор моя биология сводится в основном к прополке. Ну и к наблюдениям. Наблюдать я умею — привычка профессиональная.

Так вот. Граф.

Белый почтовый голубь, красавец, каких я, честно скажу, и на картинках-то видела нечасто. Аркадий Львович носился с ним, как с наследным принцем. И была у Графа завтра выставка — областная, в Твери, с судьями, с лентами, с денежными призами. Аркадий три ночи не спал, все гладил своего пернатого барина и приговаривал: «Ну, Граф, не подведи старика».

Граф подвел. Хотя, забегая вперед, скажу — не по своей вине.

Утром накануне выставки Аркадий Львович выскочил ко мне через дырку в заборе (была у нас такая дырка, для важных сообщений и для передачи огурцов) — белый сам, как его голубь.

— Валя. Нету. Украли.

Я чуть тяпку не выронила.

Пошли смотреть. Голубятня — сарайчик на два метра, аккуратный, крашеный, замок амбарный висит целехонький. Аркадий отпер. Внутри воркуют его сизари, топчутся, а на насесте, где всегда сидел Граф, — пусто. Только перо белое лежит. Одно.

— Замок целый, — говорю. — Окошко тоже. Как же его вынесли-то?

— А я почем знаю! — застонал сосед и сел прямо на порог, и заплакал, старый. Мне его до того жалко стало, что я, дура, тут же пообещала: найду.

Легко сказать.

Подозреваемых, если по-честному, набралось трое. Городок маленький, а завистников хватит на область.

Первый — Петр Кузьмич. Голубевод со стажем, сосед через два двора, мужик желчный, вечно недовольный. Он с Аркадием тридцать лет то дружил, то враждовал — как погода. На прошлой выставке взял второе место, а Аркадий — первое, и Петр Кузьмич с тех пор ходил, будто ему лимон под язык положили.

Второй — Славик, внук Аркадия. Балбес двадцати лет, вечно без денег, вечно с телефоном. Дед его любил без памяти, а Славик деда — по праздникам и когда надо занять. Про Графа он как-то обмолвился при мне: «Дед, да за него ж машину купить можно». Голодным глазом обмолвился, я запомнила.

И третья — Клавдия. Кошатница наша. Держала восемь котов, кормила еще дюжину дворовых, и голубей терпеть не могла — «летающие крысы», говорила. С Аркадием собачилась постоянно: то ее коты его грядки перекопают, то его голуби ее сметану со стола… ну, вы поняли.

Начала я, конечно, с самого простого. С пера.

Взяла его, покрутила. Белое, целое, чистое — не выдранное с кровью, а так, будто само выпало. Голубь, если его хватает кошка, теряет перья пучками, и не такие ровные. А это — линька. Обычное, мирное перо.

Но Клавдия про это не знала. И когда я к ней зашла — вроде за солью, а на самом деле поглядеть, — она сама первая забеспокоилась:

— Ты, Тихоновна, если насчет голубя, так мои коты ни при чем! Васька мой вообще на диване весь день, у него лапа больная!

Вот тебе и раз. Я про голубя еще слова не сказала, а она уже оправдывается. Оно, конечно, у нас новости летают быстрее самих голубей. Но осадочек, как говорится, остался.

Пошла я к Славику. Тот жевал бутерброд и на меня даже не поглядел толком.

— Теть Валь, да на что мне дедов голубь? Я его и в руки-то брать боюсь, он клюется.

Врал или нет — не поймешь. Но одно я приметила: денег у Славика вдруг завелось. Кроссовки новые, белые, светятся. Занял? Продал? Хм.

А теперь — про то, как я влипла.

Оставался Петр Кузьмич. К нему в лоб не пойдешь — выставит за калитку, и весь разговор. И решила я, старая перечница, подсмотреть. Двор у него за высоким забором, а голубятня в дальнем углу. Приволокла я к общей меже табуретку, встала, вытянулась на цыпочках — и в этот самый момент табуретка подо мной поехала.

Падала я красиво. В малинник. Головой вперед, ногами кверху, с воплем на весь переулок. Хорошо, малина мягкая. Плохо — колючая. Выбиралась минут десять, вся в царапинах и в чем-то, о чем приличная женщина вслух не говорит (голуби, будь они неладны, сидели на заборе прямо надо мной).

Но пока висела в этой малине вверх тормашками — увидела.

В голубятне Петра Кузьмича, среди его сизых и рябых, сидел белый голубь. Один-единственный белый. Граф.

Ага, думаю. Попался, ворюга.

Прибежала к Аркадию, все выложила. Тот схватил вилы (зачем вилы, спрашивается) и рванул к Петру Кузьмичу разбираться. Я — за ним, отбирать вилы. Собрался переулок. Клавдия с котом на руках, Славик с бутербродом, бабки от колонки. Цирк.

И вот тут я и остановилась. Потому что что-то не сходилось.

Замок. Целый замок.

Если Петр Кузьмич украл Графа — как он его вынес из запертой голубятни, не тронув замка? Через окошко? Оно с ладонь, голова не пролезет. Через крышу? Она гвоздями прибита. Прокопал подземный ход? Не смешите.

И тут меня стукнуло. Прямо как когда контрольную у отличника списывают, а ответ-то неверный.

— Стоп, — говорю. — Все стоп.

И спрашиваю Аркадия при всем честном народе:

— Аркадий Львович, а Граф у тебя откуда? Ты его с яйца вырастил?

Сосед аж запнулся.

— Нет… Весной купил. Взрослым уже. У… — и осекся.

— У Петра Кузьмича, — договорила я. — Купил у него весной. Так?

— Так.

Ну вот и вся ваша кража.

Почтовый голубь, дорогие мои, — птица особенная. Он всю жизнь возвращается туда, где вырос, где впервые расправил крылья. Это у него в голове намертво зашито, с птенцового возраста, — я это своим восьмиклассникам двадцать лет объясняла. Хоть за триста верст увези — вернется домой. А дом для голубя — не там, где новый хозяин, а там, где родное гнездо.

Граф родился у Петра Кузьмича. Вырос у него. А продали его Аркадию уже взрослым.

В то утро Аркадий чистил голубятню и, как всегда, приоткрыл летко — проветрить. На минутку. Граф и воспользовался. Вылетел, поднялся, огляделся — и полетел не куда попало, а домой. К Петру Кузьмичу. Инстинкт. Никакого замка ломать не надо, никаких воров. Птица просто вернулась к себе.

Перо на насесте — это он линял, оно и раньше там валялось. Клавдия с котами ни при чем. Славик — тоже (кроссовки, выяснилось, ему мать купила, я потом уточнила; вечно я на молодежь дурно думаю).

А Петр Кузьмич?

Вот тут самое интересное. Он ведь знал. Утром обнаружил в своей голубятне Графа — и промолчал. Потому что решил: завтра выставка, а голубь-то, считай, сам ко мне вернулся, судьба, знак — вот и выставлю его под своим именем, возьму первое место, которое мне тридцать лет не дается.

Когда я это вслух сказала, Петр Кузьмич покраснел, как тот малинник. И выдал себя окончательно:

— Да он же у меня родился! Мой он по крови!

— По крови, может, и твой, — говорю. — А по чеку и по совести — Аркадия Львовича. И совесть, Петя, штука такая: она к тебе не прилетит, как голубь. Ее растить надо.

Весь переулок ахнул и захлопал. Клавдия даже кота от восторга уронила.

Графа вернули. Аркадий Львович на выставку съездил — и взял-таки первое место, и ленту привез, и приз, и три дня всех у колонки этим призом попрекал. Петру Кузьмичу руки не подавал ровно неделю, а на восьмой день сам понес ему банку огурцов через нашу дырку в заборе. Помирились. У нас всегда так: поругаются насмерть, а зимой вместе снег чистят.

А меня Аркадий с тех пор зовет не иначе как «мой личный сыщик» и норовит на каждый праздник подарить голубя. Живого.

Не надо мне голубя. Я их, если честно, до сих пор не люблю.

Но теперь хоть уважаю. Умеют же, паразиты, находить дорогу домой. Не то что некоторые люди — к собственной совести.

Меня зовут Валентина Егоровна, и тридцать один год я сижу в третьем зале краеведческого музея города Бирюзовска. На стуле с продавленной подушкой. С вязанием на коленях. С видом человека, которому вверено сокровище.

Сокровище — вот оно, под стеклом. Самородок.

«Медвежья лапа». Так его прозвали еще в тридцатые, когда старатель по фамилии Кочубей выковырял его из речного песка и, по легенде, три дня боялся кому-нибудь показать — думал, засмеют или отберут. Формой самородок и правда напоминал медвежью лапу: пять неровных отростков, тяжелый, темно-желтый, с этакой зеленцой по краям, будто его окунули в старое масло. Настоящее золото, между прочим, никогда не блестит как елочная игрушка. Оно спокойное. Матовое. С характером.

Я это к чему.

За неделю до «Ночи музеев» — а у нас в этот вечер весь город приходит, от мала до велика, и буфет ставят, и Анжела в кокошнике водит экскурсии, — я, как обычно, протирала витрину. Тряпочка, «Секунда» из пульверизатора, круговое движение. И рука моя замерла.

Самородок блестел.

Не так, как всегда. Ярче. Наглее. Будто помолодел лет на восемьдесят и сходил в парикмахерскую. Я, грешным делом, сперва решила — глаза. Годы, катаракта, то-се. Протерла очки подолом. Посмотрела снова.

Блестит.

А главное — лежал он неправильно. Понимаете, за тридцать лет под ним, на бордовом бархате, вытопталось пятнышко. Светлый прямоугольник, куда пыль не садится, потому что накрыто. Так вот этот прямоугольник был БОЛЬШЕ самородка. По краям — миллиметра на три — тянулась старая, законная тень. А сам экспонат сидел в серединке, аккуратненький, как чужой ботинок в прихожей.

Я открыла витрину своим ключом. Взяла подставочку. И чуть не уронила — от неожиданности.

Легкая.

Раньше я эту штуку двумя руками поднимала, кряхтела. А тут — как пудреница.

Стоп. Давайте по порядку, а то я вечно перескакиваю.

К директору я пошла сразу. Директор у нас Аркадий Львович Пузырев — мужчина солидный, в жилетке, говорит всегда так, будто выступает на открытии чего-нибудь. Выслушал. Пожевал губами. И выдал:

— Валентина Егоровна, голубушка. Самородок в прошлом месяце возили на профилактическую чистку в область. Вернули. Оттого и блестит — почистили. А что легче показался — так это вам с непривычки.

Логично вроде. Я даже кивнула.

Потом опомнилась. Витрина-то пломбирована. Бумажная полосочка, я ее сама подписываю и — привычка дурацкая — рисую в конце завитушку. Козявку такую. Тридцать лет рисую. А на теперешней пломбе завитушки не было. Ровная подпись, будто под копирку. Чужая.

Вот тут у меня под ребрами и завозилось что-то холодное, скользкое.

В полицию я все-таки сходила. Пришел участковый, молоденький, Стасик, я его еще в музей на утренники водила. Посмотрел он на меня, на тряпку в руке, на вязание — и таким голосом, каким с детьми в песочнице говорят:

— Валентина Егоровна, а вы уверены, что вам не... показалось? Экспонат на месте. Стекло целое. Сигнализация не сработала.

Показалось. Ну-ну.

Обидно, не скрою. Я ведь не с улицы. Я эту «Лапу» знаю дольше, чем некоторые вообще живут. Но спорить с молодежью — что воду решетом носить, только руки намочишь. Промолчала. И решила: разберусь сама. Не впервой мне тут всех выводить на чистую воду — в позапрошлом годе гардеробщицу зря обвинили в пропаже медали, а это уборщица ее в ведро смахнула. Я нашла. В ведре.

Подозреваемых набралось четверо.

Первая — Анжела, экскурсовод. Девочка яркая, ногти золотые, реснищи как у верблюда. И как раз за эти дни явилась в новых сапогах — лаковых, дорогущих. Откуда деньги? Весь музей шептался. А еще в зале, у самой витрины, я нашла на полу засохшую капельку — золотистую, твердую. Лак для ногтей. Прямо под «Лапой». Я эту капельку в спичечный коробок и — в сумку. Улика!

Второй — Петр Игнатьич, наш завхоз-электрик. За два дня до того менял он лампу над витриной, стремянку таскал, насорил гипсом с потолка. Мог и стекло на минуту сдвинуть. Кто ж за электриком уследит.

Третий — сам Аркадий Львович с его сказочкой про «чистку в области».

И четвертый — Гринев. Меценат наш. Автосервис держит, музею на ремонт крыши денег дал, а взамен все намекал: дескать, надо бы «Медвежью лапу» ему «на выставку в город, на месяцок». Глаза у него на самородок делались масляные. Как у кота на сметану.

Кстати про кота. У нас в подвале живет Барсик, толстый, рыжий, ловит мышей нехотя, для галочки. Так вот Барсик в те дни все терся у хозяйственного шкафа и мявкал. Я списала на мышей. Дура старая.

Ночевать в музее — затея, прямо скажем, не для радикулита. Но я осталась. Спряталась в реставраторской, за шкафом с чучелом рыси, и просидела до полуночи, вздрагивая от каждого щелчка батареи. В какой-то момент рысь на меня в темноте так глянула стеклянным глазом, что я охнула и локтем своротила банку с клеем. Грохот. Я — под стол. Сердце — как отбойный молоток.

Никто не пришел. Зато утром меня нашла уборщица — сидящей под столом, в клею, с вязанием в зубах. Слухи по музею пошли самые лестные.

Но я не зря просидела.

Потому что в реставраторской, в мусорном ведре, лежали два кусочка пластилина. Свежего. С отпечатком — с рельефом. Знаете, как форму снимают? Вдавил предмет в пластилин — вот тебе и слепок. Пять отростков. Медвежья лапа.

И тут все сошлось.

Судите сами. «Чистка в области» — вранье: в журнале вывоза экспонатов, который я, между прочим, тоже подписываю, за последний год ни строчки про самородок. Значит, витрину открывали тайком и переклеивали пломбу — а чистые бланки пломб лежат в сейфе. У директора.

Лак для ногтей? Красивый след. Ложный. Анжела ногти делает у мастера, акрилом, флакончиков дома не держит — я как-то ее спрашивала, где такой цвет купить, для внучки. А золотым лаком очень удобно подкрасить свежеотлитую медную подделку, чтоб блестела «как новенькая». Кто у нас руки набил на покраске? У кого автосервис, шпатлевка, краскопульт? Гринев. А новые сапоги Анжелы — так ей жених подарил, весь музей потом узнал, свадьба в мае.

Пластилиновый слепок сняли, отлили копию, покрасили, а оригинал ушел к Гриневу — за наличные, которые Аркадий Львович обозвал «спонсорской помощью на крышу». Крыша, к слову, как текла, так и течет.

Я не пошла ни к Стасику, ни к директору. Я пошла к Гриневу в сервис. С пирогом. Капустным.

— Валентина Егоровна! — расплылся он. — Какими судьбами?

— Да вот, — говорю, — пирожка принесла. И спросить хотела: тяжело, поди, такую вещь дома держать? Настоящее золото — оно ж спокойное, матовое. А то, что у нас в витрине сейчас лежит, блестит, как брошка с базара. Люди-то на «Ночь музеев» придут. Начнут спрашивать, почему «Лапа» полиняла. Придется объяснять. Мне придется. Я ведь при ней тридцать лет. Все как есть и расскажу — про пломбу без завитушки, про пластилин, про журнал. Стасику. Он хоть и молодой, а записать сумеет.

Гринев побледнел. Пирог взял.

На другое утро «Медвежья лапа» — настоящая, тяжелая, с законной зеленцой — лежала в витрине. Темно-желтая. Спокойная. На своем светлом прямоугольнике, точно по краям.

Аркадий Львович уволился «по собственному, по состоянию здоровья». Гринев на «Ночь музеев» не пришел — сказался занятым. А мне Стасик принес шоколадку и, отводя глаза, буркнул:

— Вы это... извините. За «показалось».

— Да ничего, Стасик, — ответила я и щелкнула спицами. — Показалось так показалось. Главное — золото на месте.

Барсик мурлыкал у витрины. Он-то, рыжий, все с самого начала чуял. Только сказать не мог. А я — могла.

Кошачья выставка в Крутогорске — это вам не шутки. Это событие. Афиши по всему райцентру, объявление по местному радио между прогнозом погоды и поздравлением с золотой свадьбой, и даже мэр обещал заглянуть, если не будет совещания. Совещание, разумеется, было. Мэр не пришел. А я пришла.

Меня зовут Зинаида Артемовна. Тридцать один год я вбивала в головы крутогорских оболтусов, чем тычинка отличается от пестика, а инфузория-туфелька — от их собственных голов. Теперь я на пенсии, развожу кошек и раз в год выставляю свою рыжую нахалку Мурзю в категории «домашний любимец». Медалей мы не берем. Мурзе, честно говоря, плевать.

Главным гвоздем программы был он. Профессор.

Невский маскарадный кот, голубоглазый, пушистый, размером с небольшой чемодан. Хозяйка его, Алевтина Марковна, возила Профессора по всей области и собрала уже, кажется, больше наград, чем весь наш район за уборочную. Кот сидел в специальной клетке — с бархатной подстилкой, с табличкой, с розеточкой прошлогоднего чемпиона. Сидел и смотрел на нас, простых смертных, с тем выражением, с каким завуч смотрит на опоздавших.

А потом Профессор исчез.

Вот честное слово — я отвернулась налить чаю из термоса (буфет на выставке работал по принципу «чай есть, сахара нет»), а когда обернулась, клетка стояла пустая. Дверца нараспашку. Бархатная подстилка примята. И тишина.

Потом уже — не тишина.

Алевтина Марковна закричала так, что задребезжали стекла в актовом зале Дома культуры. Судья, приезжий эксперт Эдуард Гаврилович — весь такой лощеный, в жилетке, с блокнотом в кожаной обложке, — забегал между рядами, повторяя «этого не может быть, этого просто не может быть». Вахтерша Клавдия крестилась на портрет то ли Мичурина, то ли еще кого — не разберешь, портрет старый. Кто-то опрокинул стул. Кто-то наступил на хвост чьей-то персидской кошке, и та высказала все, что думает.

Бедлам.

Я же стояла с кульком корма и нюхала воздух. Потому что от пустой клетки Профессора отчетливо, нагло, как из аптеки, тянуло валерьянкой.

Теперь смотрите. Клетка запертая — Алевтина Марковна сама на замочек ее закрывала, я видела. Окна в зале на зиму заклеены бумажными полосками крест-накрест, форточка одна и та высоко. Дверь на улицу — только через вахту, а на вахте Клавдия, которая мышь без пропуска не выпустит. Значит, кот не улетел и не испарился. Кот ушел. Ножками. Кто-то ему открыл — и он пошел. А по валерьянке коты идут, как мужики на запах шашлыка: не разбирая дороги.

— Это она! — Алевтина Марковна ткнула пальцем через весь зал. — Она украла! Из зависти!

«Она» — это Маргарита. Рита. Вторая заводчица маскарадных в нашем городе и вечная соперница Алевтины. Рита выставляла свою Клеопатру — кошку красивую, спору нет, но против Профессора она была что мой велосипед против «Волги». Рита стояла бледная, комкала в руках выставочный каталог и лепетала что-то про «да я вообще от клеток отошла».

Ложный след номер один, отметила я про себя.

Потому что был еще и след номер два. Мой собственный внучатый племянник Славик, охламон двадцати лет, которого сестра приставила ко мне «помогать с сумками», а он весь день крутился именно возле дорогих клеток. И я, признаться, знала, что Славик влез в долги — проиграл в каком-то телефоне не то ферму, не то королевство, я в этом не сильна. Мальчик нуждался в деньгах. А породистый кот — это деньги.

В груди у меня что-то нехорошо дернулось, как поплавок, когда клюет не та рыба, которую ждешь.

— Славик, — говорю тихо, отведя его к окну. — Ты возле клеток зачем терся?

— Теть Зин, я снимал! — И тычет мне телефон. — Для этих, для подписчиков. Вон, у меня все записано, я к Профессору даже палец не просунул, он же цапается.

И правда. На видео — ряды клеток, Профессор зевает во всю пасть, розеточка, а внизу время идет. И на этом же видео, если приглядеться, в углу кадра мелькает Рита. Наклоняется к соседней клетке. Что-то ставит. Отходит.

Ага.

Я пошла смотреть на месте. У клетки Профессора, с той стороны, где табличка, на полу — крохотная темная лужица и рядом пузырек. Аптечный, коричневого стекла. Пустой. «Настойка валерианы, 25 мл». Валяется под столом, будто закатился.

Вот вам и разгадка на две трети. Рита, голубушка, никакого кота не крала. Рита сделала гадость поумнее. Она плеснула валерьянки под клетку соперника — расчет простой: одуревший от запаха Профессор во время судейства начнет кататься по полу, орать дурниной и позориться, а строгий Эдуард Гаврилович снизит ему баллы за поведение. Чемпион, который валяется пьяный, — не чемпион. И Клеопатра, глядишь, взяла бы первое место честно-нечестно.

Подлость мелкая, дачная, вполне в Ритином духе. Но кота-то она не уводила.

Тогда где кот?

А кот, дорогие мои, пошел на запах. Дверцу ему открыли — и тут я вспомнила, кто ее открыл. Никто. Замочек на клетке Профессора был из тех декоративных крючков, что держатся на честном слове. Здоровенный котище, ошалев от валерьянки, просто навалился на дверцу изнутри, крючок и соскочил. И потопал искать источник блаженства.

Куда идет кот в незнакомом зале? Туда, где его уже подкармливали. А кто весь день, я видела, совал Профессору то кусочек сосиски, то печенье?

— Клавдия Петровна, — говорю я вахтерше. — А покажите-ка вашу сумку.

Клавдия побагровела:
— Да ты что, Артемовна, обыскивать меня?!

— Не сумку. Корзинку под столом.

Под вахтерским столом у Клавдии стояла старая плетеная корзина, накрытая пуховым платком — она в ней обед носила и, чего греха таить, вязание. Я приподняла платок.

Профессор спал.

Спал сном праведника, разложившись во всю корзину, придавив собой недовязанный носок, и от него за версту разило валерьянкой и Клавдииной колбасой. Он даже не проснулся, когда весь Дом культуры сгрудился поглазеть. Только дернул ухом. Мол, тише вы, смертные.

— Пришел, окаянный, сам, — растерянно сказала Клавдия. — Я и не заметила, спиной сидела. Пригрелся и залег. Я думала, это платок сполз…

Тишину нарушила Алевтина Марковна. Она кинулась к корзине, прижала кота к груди — а он, паразит, недовольно мявкнул, — и разрыдалась от счастья. Профессор в ответ зевнул.

А я повернулась к Рите.

Я ничего не сказала вслух. Просто подняла с пола коричневый пузырек, покачала им на свету и посмотрела на нее поверх очков — тем самым взглядом, которым тридцать один год снимала показания у двоечников, списавших контрольную. Взгляд этот, доложу вам, безотказный. Рита села на стул мимо стула, потом все-таки на стул, и тихо, для всех, сказала:

— Я не думала, что он… убежит. Я думала, он просто перед судьей опозорится.

Эдуард Гаврилович снял очки. Надел. Записал что-то в свою кожаную книжицу — и Клеопатру сняли с конкурса. За, как он выразился, «действия, несовместимые с духом фелинологии». Красиво сказал, надо запомнить.

Профессор, проспавшись, взял-таки первое место. Пошатывался, правда, на подиуме, как дед Мироныч после Дня металлурга, но осанку держал.

Мне дали грамоту. За что — не знаю, в протоколе не значилось, но грамоту дали. Славик снял на телефон, как я эту грамоту получаю, и говорит, у него это самое популярное видео за всю жизнь: «Бабушка распутала кражу кота». Тринадцать тысяч просмотров. Долги, правда, за просмотры не отдают — я ему это популярно объяснила по дороге домой, а заодно и про то, что фермы в телефоне надо строить головой, а не большим пальцем.

Мурзя моя, кстати, никуда не сбегала и никого не разоблачала. Сидела в своей клетке, смотрела на весь этот цирк и, по-моему, единственная из всех сохраняла достоинство. За что и получила дома лишний кусок трески.

Валерьянку я с тех пор в аптеке беру только по одному пузырьку. От греха. Мало ли кто рядом кота выставляет.

Санаторий «Березовая роща» под Тамбовом лечил три вещи: колени, нервы и одиночество. Мне, вообще-то, требовалось только первое. Колено ныло к дождю, как старый профсоюзный активист — по любому поводу.

Путевку дали от бывшей работы. Двадцать восемь лет я просидела главным бухгалтером на маслозаводе, и когда провожали на пенсию, директор сказал речь, в которой три раза назвал меня «нашим золотым фондом» и ни разу — по имени. Валентина Тимофеевна. Запомнить нетрудно, но у людей память избирательная. Как у котов.

Кот тут, кстати, был. Рыжий, наглый, звали Абрикос, и он считал столовую своей вотчиной.

В первый же вечер я поняла, что тихого отдыха не будет. Потому что в «Березовой роще» готовились к Смотру.

Смотр самодеятельности — это вам не концерт. Это война. Три корпуса, три коллектива, и каждый уверен, что именно его частушки войдут в историю. Победителям — автобусная экскурсия в музей мыла и внеочередной компот. Мелочь? Попробуйте отобрать у пенсионера внеочередной компот. Кровь прольется.

Всем этим дирижировал массовик-затейник Геннадий. Мужчина в жилетке с блестками, с голосом, который слышали, кажется, даже в соседнем районе. А главным его оружием был баян. Красный, марки «Тула», единственный исправный инструмент на весь санаторий. Второй, старый, немецкий, хрипел, как курильщик, и на нем давно никто не играл.

И вот за день до смотра «Тула» исчезла.

Пропала.

Утром пришли в актовый зал репетировать — а футляра нет. Стоял в углу за кулисами, у батареи, всю неделю стоял — и нет. Геннадий побелел так, что блестки на жилетке потускнели. «Диверсия!» — крикнул он и сел мимо стула.

Поднялся переполох, какого «Березовая роща» не видела с тех пор, как в позапрошлом году в компот попала оса и укусила завхоза за язык.

Я бы, честное слово, прошла мимо. Мне колено лечить, а не чужие баяны искать. Но так уж вышло, что моя соседка по палате, Роза Марковна, дама с прической-башней и характером участкового терапевта, объявила на весь корпус:

— А Валентина-то у нас бухгалтер! Она любую недостачу нюхом чует!

Спасибо, Роза Марковна. Удружила.

Пришлось нюхать.

Первым делом — сцена. Логика простая: баян тяжелый, в футляре — килограммов десять, если не больше. Далеко такой не унесешь под мышкой, не спрячешь под кофтой. Значит, либо его тащили вдвоем, либо чем-то везли.

Я полезла смотреть под сцену. Не спрашивайте зачем — интуиция бухгалтера велит проверять все темные углы, там обычно и прячется недостача. Под сценой было пыльно, темно и тесно. Я застряла. Плечами — туда, а обратно никак. И в этот самый момент в зал вошла буфетчица Клавдия и увидела торчащие из-под сцены ноги в казенных тапочках.

Визг стоял такой, что Абрикос сбежал из столовой на второй этаж.

Вытащили меня вдвоем с уборщицей. Отряхнули. Достоинство, впрочем, не отряхивается — оно у меня осталось где-то под сценой, вместе с заколкой.

Зато я кое-что заметила. Под сценой, в пыли, — две ровные полосы. Как от колес. Узких, близко посаженных.

Тачка. Садовая тачка.

Вышла во двор. Тачка стояла у клумбы, где ей и положено. Но колесо — правое — было чистое, вымытое. А левое — в засохшей грязи. Кто моет тачке одно колесо? Никто. А вот если ночью катил ее по мокрой дорожке и одно колесо угодило в лужу, а потом второпях обмыл под краном — да не заметил в темноте, что обмыл только одно…

Запахло не баяном. Запахло человеком.

Подозреваемых набралось, как всегда, с избытком.

Первой Роза Марковна назначила буфетчицу Клавдию. У той с Геннадием была давняя вражда: он однажды при всех сказал, что ее компот «жидковат идейно». Клавдия таких вещей не прощает. К тому же ее видели вечером у актового зала.

Я проверила. У бухгалтера привычка — сверять по ведомости. У Клавдии тоже своя ведомость: в тот вечер она проводила инвентаризацию буфета, и накладные подписаны кладовщиком с указанием времени — с восьми до половины одиннадцатого. Баян же, по словам дежурной, стоял на месте еще в десять. Не сходилось. Клавдия отпадала. Жидковата версия — идейно.

Второй была медсестра Люся. У сестринского поста нашли — вы не поверите — пузырек валерьянки, разбитый, и весь коридор пропах мятой. Роза Марковна торжествовала: «Отравительница! Усыпила дежурную!» Люся рыдала. Оказалось, пузырек она уронила сама, когда узнала о пропаже, потому что баян ей одолжил лично Геннадий для романса, и теперь она чувствовала себя виноватой. Валерьянка — ложный след. Пахучий, но пустой.

А вот дальше я стала думать не про то, кто злился, а про то, кому баян мешал.

И вспомнила Эдуарда Аркадьевича.

Сухонький, аккуратный, бывший баянист из районного Дома культуры. Всю неделю он ходил вокруг Геннадия, как кот вокруг сметаны, и намекал, что уж он-то, с его слухом, с его школой, сыграл бы на смотре получше «этого клоуна в жилетке». Геннадий не уступил. Своя «Тула» — своя и слава.

За обедом, в день пропажи, Эдуард Аркадьевич вдруг подобрел. Ел с аппетитом. Шутил. Человек, у которого отняли мечту, так не ест. Так ест человек, который эту мечту тихо прибрал к рукам.

Я приметила еще две вещи.

Первое: его тапочки. Домашние, войлочные, — а подошвы в засохшей грязи. По коридору грязь не наносишь. По ночному двору — запросто.

Второе: ключ. Днем раньше Эдуард Аркадьевич сам вызвался «помочь расставить стулья к смотру» и выпросил у завхоза ключ от кладовки за сценой. Той самой кладовки, куда никто не заглядывает, потому что там пахнет краской и старыми лозунгами.

Оставалось проверить. И тут я влипла второй раз.

Дождавшись тихого часа, я прокралась к его палате — свериться, нет ли грязных следов внутри. Дверь была приоткрыта. Я шагнула, услышала шаги в коридоре, запаниковала и нырнула в шкаф.

Шкаф оказался чужой.

Сидела я в нем, среди чьих-то рубашек, минут десять. Или пять. Или пятнадцать — в темноте время течет по-своему. А когда дверцу открыли, на меня уставился не Эдуард Аркадьевич, а Абрикос, который тоже, оказывается, залез сюда подремать. Два глаза в темноте. Мои нервы это запомнят надолго.

Но кот привел меня куда надо. Он спрыгнул, потрусил по коридору и уселся, мяукая, у двери кладовки за сценой. Скребся. Явно чуял внутри что-то интересное. Мышей там сто лет не водилось.

Я позвала завхоза, Геннадия и, для торжественности, Розу Марковну — куда ж без нее.

Кладовку открыли. И там, за рулоном кумача с надписью «Слава труду», аккуратно укрытая старой шторой, стояла красная «Тула». Целехонькая. Рядом — садовая тачка, на которой ее сюда прикатили. С одним чистым колесом.

Эдуард Аркадьевич не стал отпираться. Долго молчал, а потом сказал тихо, без всякой обиды:

— Я ведь не украсть хотел. Куда мне краденое. Я хотел, чтоб ее просто… не было. День один. Чтоб смотр прошел без баяна, и все поняли: без музыки — никак. А без настоящего музыканта — тем более. Глупость, конечно.

Глупость. Но человеческая.

Баян вернули на сцену. Смотр состоялся. И — тут ирония судьбы — Геннадий, расчувствовавшись, позвал Эдуарда Аркадьевича сыграть дуэтом. Один вел, другой подхватывал. Зал плакал. Абрикос спал на первом ряду, на самом мягком месте — на коленях у Розы Марковны, которая всем рассказывала, что раскрыла дело лично.

Пусть рассказывает. Мне не жалко.

А колено, между прочим, за ту неделю прошло. То ли грязевые ванны помогли, то ли беготня по кладовкам. Врачи говорят — процедуры. Я-то знаю: движение лечит лучше всякой процедуры. Особенно движение к чужому шкафу, в тихий час, на цыпочках.

Только Абрикосу не рассказывайте. Он и так слишком много знает.

Деньги на новый насос собирали три года. По триста рублей с участка, с руганью, с обидами, с «а Кузьмины опять не сдали». Набралось сорок две тысячи. И лежали они в жестяной банке из-под грузинского чая — той самой, коричневой, с золотым чайным кустом, каких у нас на дачах по три штуки в каждом серванте.

Банку хранил председатель. Аркадий Наумович. Человек серьезный до зубной боли.

В то воскресенье собрание вышло долгим. Спорили про воду, про мостик через канаву, про то, кто повадился рвать чужую малину (все смотрели на Гену, Гена смотрел в небо). Потом, как водится, пили чай на веранде у председателя. Пряники, варенье трех сортов, разговоры. Банка с деньгами стояла тут же, на комоде, между будильником и фарфоровой пастушкой.

А когда расходились — председатель полез пересчитать. Для порядку.

Банка была пустая.

То есть совсем. Ни купюрки. Только на дне — Зинаида Петровна потом это отметила, память профессиональная — прилипло несколько мелких семечек. Вроде помидорных.

Что тут началось, описывать не буду. Скажу только, что фарфоровая пастушка от криков чуть не сверзилась с комода, а Аркадий Наумович стал цвета той самой вареной свеклы, которую жена его подавала к селедке.

— Милицию! — кричала Клавдия Егоровна. — То есть полицию! Пусть едут!

— Пока они с города доедут, вор три раза в Турцию слетает, — резонно заметил Гена.

Вот тут все и вспомнили про Зинаиду Петровну. Тридцать один год за главной книгой мясокомбината. Ревизии переживала, как другие переживают весну. Если кто и найдет сорок две тысячи, то она.

— Зина, — сказал председатель почти нежно, чего за ним отродясь не водилось. — Выручай.

Зинаида Петровна поставила чашку. Поясница ныла на завтрашний дождь. Но внутри уже щелкнуло — сухо, деловито, как костяшка на счетах.

— Так, — сказала она. — Никто не расходится. И, Аркадий, убери руки от банки, ты уже ее всю облапал.

Первым делом — кто был на веранде. Считала по головам, загибая пальцы. Она сама, председатель с женой, Клавдия Егоровна с сестрой, Гена, новенький Стас из шестнадцатого участка и Валентина — та, что рассадой торгует у ворот.

Семеро.

Вторым делом — окна и двери. Веранда одна, выход один, через дом. Через окно не вылезешь — там у председателя сетка от комаров прибита намертво, гвоздик к гвоздику, он ею гордится больше, чем внуком.

Значит, деньги ушли на ногах. В кармане, в сумке, за пазухой.

Сорок две тысячи, если пятитысячными — тонкая пачка. Но их собирали три года, мелочью, сотнями, мятыми полтинниками. Такое в карман не спрячешь. Такое — в пакет.

Пакетов ни у кого не было. Зинаида Петровна проверила: сумочки, авоськи, Генин рюкзак с термосом. Пусто.

Вот тут-то все и уставились на Стаса.

Новенький. Приехал по весне, купил заброшенный шестнадцатый, ездит на черном джипе, здоровается сквозь зубы. Малину, между прочим, тоже мог рвать — участок рядом. И вообще: город, деньги, глаза бегают.

— Он! — выдохнула Клавдия Егоровна с наслаждением. — Как есть он. Городской.

Стас побледнел.

— Да вы что, бабушки. Мне ваши сорок тысяч — это я на бензин за месяц…

— А чего тогда бледный?

— А того, что вы меня сейчас вилами тыкать начнете!

Зинаида Петровна подняла руку. В цеху этот жест знали все: замолчали даже те, кто орал.

— Стас, покажи карманы. По-хорошему.

Показал. Ключи, телефон, пятьсот рублей одной бумажкой и жеваный чек из «Пятерочки». Ни пачки, ни пакета, ни семечка. И джип его, между прочим, все собрание простоял у ворот на виду — мимо сторожа не проедешь, дед Матвей там как приклеенный.

Ложный след, вздохнула про себя Зинаида Петровна. Самый удобный вор — это всегда чужой. Только чужой в этот раз был ни при чем.

— Не он, — сказала она вслух. — Опустите вилы. Стас, извини за коллектив.

И стала думать.

Думала она, как привыкла — от бумажки. Точнее, от банки. Пустая банка стояла на комоде и смотрела на нее золотым чайным кустом. Слишком чистая. Слишком целая. Три года по ней шарили руками, а она — как из магазина. Ни вмятинки на боку, ни этого коричневого налета внутри, который бывает от старого чая.

Зинаида Петровна взяла банку. Понюхала. И чуть не чихнула.

Пахло не чаем. Пахло — землей. Сухой землей и чем-то еще, аптечным. Пылью семян.

А на дне — те самые семечки. Помидорные. Прилипли, будто тут раньше что-то другое лежало.

Вот оно, костяшка щелкнула так, что поясница отозвалась.

Никто ничего не выносил. Потому что выносить было нечего. Банку с деньгами просто-напросто подменили. Тихо, за спинами, во время самого гвалта — поставили на комод другую, точно такую же, пустую. А полную унесли еще раньше, буднично, у всех на глазах. Потому что у нас на «Ранете» такая банка не улика. Такая банка — тара. В ней держат гвозди, пуговицы, а у некоторых — семена.

Зинаида Петровна медленно повернулась.

— Валя, — сказала она ласково. — А ты чего раньше всех засобиралась? Рассаду, говоришь, полить?

Валентина, рассадница, стояла у двери с двумя сумками. Сумки Зинаида Петровна уже осматривала — и правда, пусто, только пучки помидорной рассады, обернутые газеткой, да коробок с семенами.

Коробок.

Точно такой же. Коричневый. С золотым кустом. Только этот — законно набитый пакетиками: «Бычье сердце», «Де Барао», «Санька».

— У тебя таких банок, Валь, полсарая, — сказала Зинаида Петровна. — Ты в них семена сортируешь, весь рынок знает. И принесла ты сегодня свою — вот эту. А ушла бы с председательской. Никто и не различил бы. Кроме одного.

Она перевернула пустую банку с комода. На донышке — прилипшие помидорные семечки. И тот же аптечный, земляной дух.

— В этой банке деньги не лежали, Валя. В ней лежали твои семена. Ты их пересыпала, а несколько прилипло. А настоящую, с деньгами, ты уже в свою сумку с рассадой сунула — под газетку, под корешки. Я в сумку заглянула, а рукой не пошарила. Постеснялась землю трогать. Дура старая.

На веранде стало так тихо, что слышно было, как в чайнике остывает вода.

Валентина села. Прямо где стояла, на порог. И заплакала — некрасиво, по-бабьи, размазывая по щекам.

— Отдать хотела, — выговорила она наконец. — Ей-богу, хотела. Витька мой кредит взял на машину, а его с работы… Приставы ходят. Я думала — займу из кассы, а осенью с рассады выручу, положу обратно, никто и не заметит. Тендер бы этот на насос сама выиграла, отдала бы вдвойне…

— Тендер, — проворчал Гена. — На «Ранете». Слыхали?

Банку вытряхнули над столом. Сорок две тысячи — мятые сотни, полтинники, три года чужого терпения — легли между пряниками и вареньем. Пересчитали дважды. Все до рубля.

Милицию, то есть полицию, вызывать не стали. Постановили на месте, большинством: Валентине рассаду в этом сезоне продавать в пользу товарищества, на тот самый насос, а Витьке — приехать и лично покрасить общий забор, оба пролета, за свой кредит перед совестью.

Аркадий Наумович жал Зинаиде Петровне руку долго и влажно.

— Зина, ты золото. Тебе бы в органы.

— Была я в органах, — сказала Зинаида Петровна, растирая поясницу. — В финансовых. Там воры и похитрее твоей Вали.

Домой она шла через темнеющий поселок. Пахло сырой картофельной ботвой, дымом от чьей-то печки и близким дождем. У сторожки дед Матвей поил из блюдца рыжего кота — того самого, что весь вечер терся под столом на веранде и, между прочим, единственный видел все с самого начала. Но кот, как известно, свидетель ненадежный.

А банку из-под чая председатель на следующий день отнес на чердак. От греха. Деньги теперь держат в жестяной коробке из-под печенья.

В такой, правда, у Валентины лежат луковицы гладиолусов.

Но это, как говорится, уже совсем другое собрание.

На День урожая в садовом товариществе «Луч» пропала жестяная коробка из-под печенья «Юбилейное».

В коробке лежали сорок семь тысяч — членские взносы, которые собирали второй год подряд на новый насос. Насос должен был качать воду на все двенадцать улиц кооператива. Пока что он качал только нервы: старый агрегат хрипел, плевался ржавчиной и глох по средам, будто у него был выходной.

Маргарита Львовна Синицына приехала сюда отдыхать. Тридцать один год главбухом на молокозаводе — это, знаете, не шутка; из таких лет выходят на пенсию с двумя вещами: язвой и привычкой пересчитывать сдачу дважды. Язву она оставила на молокозаводе. Привычку привезла с собой.

Праздник был в разгаре. На дощатой сцене возле правления пиликал баян, тетя Валя из четвертого проезда раскладывала пироги — с капустой, с яблоком, с чем-то еще, что она гордо звала «сюрприз» и о чем лучше было не спрашивать. На отдельном столе, застеленном газетой, красовался конкурс: кабачки. Один, размером с небольшого поросенка, явно шел на первое место.

И вот — крик.

Кричала Зинаида Марковна, казначей. Она выбежала из домика правления, прижимая руки к груди, и голос у нее был такой, будто ее саму украли.

— Коробка! Пропала коробка! Все! Все деньги!

Баян захлебнулся. Тетя Валя выронила пирог-сюрприз (он упал начинкой вниз, и стало ясно, из чего сюрприз — из вчерашней гречки). Народ повалил к правлению.

Маргарита Львовна пошла последней. Не потому что ленивая. Потому что за тридцать один год усвоила: к месту происшествия надо подходить медленно и смотреть по сторонам, а не топтать все стадом. Стадо уже топтало.

Домик правления — это громко сказано. Дыра. Иначе не скажешь. Стол, два стула, сейф, который не запирался с девяносто восьмого года, и шкафчик, где на гвозде висела та самая коробка. Гвоздь был. Коробки не было. Окно распахнуто настежь, и занавеска трепыхалась на ветру, как флаг капитуляции.

— Влезли! — председатель Геннадий Петрович, загорелый мужик в тельняшке, ткнул пальцем в окно. — Через окно влезли, гады! Пока мы тут баян слушали!

— Аркадий! — ахнула тетя Валя. — Это Аркадий, больше некому!

Вот тут стоит объяснить про Аркадия.

Аркадий Борисович с седьмого проезда был человеком, которого в кооперативе не любили дружно и организованно. Он судился с соседями из-за забора. Он писал жалобы в администрацию на запах от компоста. Он два года не платил взносы, громко объясняя это тем, что «насоса-то все равно нет, за что платить». И — главное — сегодня его видели возле правления. С собакой. Собаку звали Пальма, и она была единственным существом в «Луче», которое Аркадия любило.

— Он тут крутился! — заголосили в толпе. — Перед самым концертом! Я видела!

— И я видел!

— Пальма его еще гавкала под окном!

Аркадия притащили. Он упирался, багровел и требовал адвоката, которого в радиусе сорока километров не водилось.

— Не брал! — орал он. — Да на кой мне ваша коробка?! У меня своих проблем!

— А чего под окном ходил?

— Червей копал! Под правлением земля жирная, дождевик хороший! Для рыбалки!

Звучало, прямо скажем, как оправдание человека, который украл сорок семь тысяч. Толпа загудела. Кто-то уже предлагал звонить участковому, кто-то — сразу запереть Аркадия в бытовке до выяснения.

Маргарита Львовна тем временем стояла у окна и смотрела.

Окно как окно. Крашеное белой краской, облупленной по углам. Подоконник снаружи — широкий, деревянный. И на этом подоконнике лежал ровный, нетронутый слой пыли вперемешку с тополиным пухом. Пух — штука легкая. Сдувается от одного вздоха. А тут лежал себе спокойненько, будто его неделю не трогали.

Она хмыкнула. Тихонько. Себе под нос.

Потом присела — насколько позволяла поясница — и оглядела землю под окном. Дождя не было три дня, земля сухая, растрескавшаяся. Никаких следов. Ни от ботинок, ни от лап. Только аккуратная свежая ямка чуть в стороне — там, где Аркадий, видимо, и правда копал своих червей.

— Геннадий Петрович, — позвала она. — А окно это когда последний раз открывали?

Председатель почесал в затылке.

— Да кто ж его... Оно ж крашеное. Красили по весне, с тех пор, поди, и не трогали. Заело его.

— Заело, — кивнула Маргарита Львовна. — Вот и я думаю: заело.

Она подошла к раме. Взялась двумя пальцами за створку. По краю, там, где рама прилегала к косяку, засохшая краска лежала цельной коркой — белым швом. Такой шов не разорвешь снаружи тихонько, чтоб никто не услышал. Его надо ломать. С хрустом, с треском. А если бы окно вправду открыли впервые за лето — на подоконнике не было бы ни пуха, ни пыли. Все бы съехало, стерлось, смазалось.

Окно не открывали. Ни вор, ни кто.

— Занятно, — сказала она вслух. — Влезли через окно, которое не открывается. Через подоконник, на котором пух лежит, как в музее. Не наследив на сухой земле. Прямо не вор, а привидение. Причем привидение, которое знало, где висит коробка.

Толпа притихла.

— Так это что ж... — протянула тетя Валя. — Это что ж, свои?

— А кто у нас в домик заходит запросто? — Маргарита Львовна выпрямилась и поморщилась: поясница. — Кто ключ носит?

Все посмотрели на Геннадия Петровича. Тот засопел.

— У меня ключ. И у нее, — он мотнул головой в сторону казначея. — У Зинаиды. Два ключа всего.

Вот тут я должна сказать про один момент, который Маргарита Львовна приметила еще в самом начале, до всякого крика. Профессиональная деформация, что поделаешь.

Когда Зинаида Марковна выбежала с воплем «пропала коробка!», она кричала именно так: «пропала коробка, все деньги». Откуда, спрашивается, ей было знать, что пропали именно деньги? Коробка могла упасть за шкаф. Коробку могла утащить кошка (кошек в «Луче» жило штук девять, и все жирные). Но Зинаида сразу, без запинки, объявила: денег нет.

Значит, знала, что их нет.

— Зинаида Марковна, — ласково, как умеют только бывшие главбухи, начала Маргарита Львовна. — А давайте-ка мы с вами по бумажкам пройдемся. Взносы вы собирали два года. По триста рублей с участка, двенадцать улиц, участков... сколько у нас? Штук сто восемьдесят?

— Сто семьдесят четыре, — машинально поправила казначей и тут же прикусила язык.

— Спасибо. Значит, за два года должно было накапать тысяч под сто. А в коробке лежало сорок семь. Где еще пятьдесят, Зинаида Марковна? Насос-то не купили, я узнавала — стоит он как раз тысяч сто с копейками. То есть на насос не хватало. Второй год не хватало. Хотя по бумагам собрали.

Лицо у Зинаиды пошло пятнами.

— Так... так люди ж не платят! Аркадий вон не платит! Недобор!

— Аркадий один. А недобор на полсотни тысяч. Это ж, выходит, у вас полкооператива не платит. Что-то я в это не верю — за воду у нас платят как миленькие, вода дороже совести. — Маргарита Львовна вздохнула. — А знаете, что я думаю? Я думаю, деньги подтаивали потихоньку. Год. Может, два. По чуть-чуть — тут на лекарства, там на зятя, а оно и набежало. А сегодня надо было отчитываться перед собранием. И вы решили: пусть лучше украдут все сорок семь разом. С вора спрос, а с казначея какой спрос? Обокрали — бывает.

— Докажите! — просипела Зинаида.

— А чего доказывать. Окно вы сами распахнули, изнутри, для красоты. Только про пух не подумали. И про то, что земля сухая. Вор бы наследил, а привидение — нет. Ну и коробку куда-то дели. Небось, недалеко.

Коробку нашли через десять минут. Или через пять. Или через пятнадцать — кто там считал; в общем, быстро. Она лежала в бочке с водой за домиком правления, притопленная кирпичом. Пустая. Мокрая. Жестянка из-под «Юбилейного», в которой два года хранилась мечта о насосе.

А пока ее искали, случилось вот что. Маргарита Львовна, заглядывая в ту самую бочку, оступилась на скользкой доске и — плюх! — села в бочку сама. Не целиком. Но той частью, которой садятся. Вода в бочке была ледяная, дождевая, и Маргарита Львовна выразилась так, как за тридцать один год главбухом ни разу себе не позволяла при подчиненных.

Аркадия отпустили. Он ушел, обиженно бормоча про клевету, про червей и про то, что теперь-то он точно взносы платить не станет — из принципа. Пальма трусила следом и оглядывалась на пироги.

Зинаида Марковна деньги, конечно, потратила не все — тысяч тридцать нашлись у нее на книжке, остальное обещала вернуть «с пенсии». Милицию звать не стали: жалко, все же своя, двадцать лет вместе воду не могли провести. Решили по-соседски — сняли с казначейства, приставили теперь считать вдвоем: тетю Валю и, естественно, Маргариту Львовну. От цифр, значит, отдохнула.

Насос в итоге купили только к следующему августу. Скинулись заново, по четыреста. Аркадий, между прочим, заплатил первым — молча положил деньги на стол и ушел. Совесть, видать, тоже иногда качает.

А кабачок-поросенок взял первое место. Приз — банку «сюрприза» от тети Вали — победитель вежливо отдал соседям. Соседи — своим соседям. Так банка и путешествовала по «Лучу» до самых холодов, и все были счастливы, что она не досталась им.

Самовар у нас в товариществе был один на всех — медный, ведерный, тяжелый, как совесть у председателя. Стоял он в правлении на почетном месте, между переходящим вымпелом и графиком дежурств, и без него ни одно застолье не считалось застольем.

А тут за три дня до Медового Спаса — нате вам.

Пусто.

Я пришла в правление ставить печать на справку (Кузьмичевым понадобилась какая-то бумага для собеса, вечно им бумаги нужны), открыла своим ключом дверь — и обомлела. На подносе, где самовар простоял с незапамятных времен, светлел ровный круг, будто след от снятого обручального кольца. Вокруг — пыль. А посередине чисто. И тянуло откуда-то дымком, шишками, как тянет от угольного самовара, когда его недавно раскочегарили и бросили.

Замок цел. Окна целы. Форточка — и та на шпингалете.

Вот вам и загадка. Кто-то вошел с ключом, взял пудовую медную бандуру и вышел, аккуратно заперев за собой. Уборщица так не делает. Уборщица оставляет тряпку и обиду.

Ключей от правления было три. Один у меня. Один у председателя, Аркадия Львовича — мужчины солидного, любящего слово «регламент» больше, чем внуков. И один у сторожа, деда Гриши, который слышал через раз, зато видел, как кот, — особенно то, что видеть не следовало.

— Украли! — объявил Аркадий Львович на экстренном собрании, стуча уставом по столу. — Средь бела дня умыкнули общественное имущество! Я подозреваю перекупщика. Этого, на «каблуке».

Перебежчика на «каблуке» — то бишь на грузовой «Газели» — звали Валера. Он объезжал дачи и скупал все, что блестит и не приколочено: старые ванны, батареи, медную проводку, латунные краны. «Куплю чермет, цветмет, самовары, иконы» — было написано на его борту от руки, с ошибкой в слове «иконы». Валеру видели в ночь пропажи. Дед Гриша божился, что «Газель» стояла у крайних участков часа в два ночи и «пыхтела, зараза».

Все складывалось красиво. Слишком красиво.

Я, знаете, тридцать лет в бухгалтерии отсидела. А там первое правило: если баланс сходится сам собой, красиво и без остатка — ищи, где приписали. Жизнь, она копейку в копейку не сходится. У нее всегда где-то торчит хвостик.

Поехала я к Валере. Нашла его на трассе, у поворота на Слудку, где он торговал этим самым цветметом с рук. Мужик как мужик, руки в мазуте, взгляд честного жулика.

— Самовар? Тетенька, да за такой самовар мне бы полбака бензина и то жалко. Мятый он у вас, я его сто раз видел на ярмарке. Внутри дыра запаяна, дно кривое — я такой и даром не возьму, у него вес неправильный. Тяжелый не по размеру. Медь на лом идет по весу, а тут переплата.

— Как это — тяжелый не по размеру?

— А так. Я цветмет на глаз вешаю, у меня рука-весы. Ваш самовар на кило-полтора тяжелее, чем должен. Или свинца в него залили, или дно двойное. Мне такой геморрой ни к чему.

Вот тебе и хвостик.

Я ехала обратно в автобусе, зажатая между двумя ведрами чьих-то помидоров, и думала. Двойное дно. Лишний вес. И запах гари — будто кто-то топил самовар не для чая.

А для того, чтобы медь нагрелась и пайка на дне размягчилась.

Самовар нам подарил основатель товарищества, старик Ферапонтов. Давно, когда я еще и дачи не имела. Человек был — кремень: банкам не верил, пенсию хранил в трехлитровых банках, а про сберкассу говорил так, что стыдно повторить. Ходила легенда, будто где-то у него припрятаны царские червонцы — золотые, тяжеленькие, с бородатым профилем. Все посмеивались. Мало ли что старики бормочут.

Ферапонтов помер лет пять как. Дача его стояла заколоченная, малиной заросла по крышу.

А в июле приехала внучка.

Виолетта. Из города, риелтор, на дачу — в белых туфлях на каблуке. Ходила по нашим кочкам, как цапля по болоту, брезгливо приподнимая юбку, и всех расспрашивала. Меня в том числе. И спрашивала-то странно.

— Зинаида Петровна, а дедушкин самовар — он в правлении? Большой такой? А тяжелый? А внутри у него как, дно ровное или... с уступчиком?

Я тогда пропустила мимо ушей. Ну, ностальгия у девочки, детство вспомнила. А теперь эти вопросы всплыли и встали в рядок, как утята за уткой.

Решила я проверить. По-тихому.

Дача Ферапонтовых стояла на отшибе, за оврагом. Я, дура старая, полезла через малинник — думала, короче будет и незаметнее. Малинник меня и наказал: зацепилась кофтой, дернулась, села прямиком в крапиву и вниз, в канаву, с воплем, который слышала половина Костромской области.

Над канавой возникла голова деда Гриши.

— Зинаида Петровна? Ты чего в яме? Воруешь?

— Сам ты воруешь! Наблюдаю я.

— За кем?

— За обстановкой.

Обстановка тем временем светилась. В заколоченном дедовом доме, сквозь щель в ставне, горел огонек. Мы с дедом Гришей, два партизана-пенсионера, подкрались к окну (я — прихрамывая, крапива свое дело сделала) и заглянули.

Виолетта сидела на корточках у печки. Перед ней — наш самовар. Раскрытый, с отвернутым поддувалом. Рядом на газете — банка с паяльной кислотой и старый дедов дневник в клеенчатой обложке. Виолетта ковыряла ножом дно самовара, и лицо у нее было не риелторское. Голодное.

— Милиция! — гаркнул дед Гриша прямо мне в ухо, отчего я подпрыгнула на полметра.

Дальше был цирк. Виолетта рванула к двери, запуталась в собственном каблуке, самовар с грохотом покатился по полу, из него выпало двойное дно — та самая паяная перегородка. А из-под нее посыпалось.

Все замерли.

Мы ждали золота. Царских червонцев. Бородатых профилей.

А посыпались... кружочки. Жестяные. Аккуратно вырезанные из консервных банок, ровненькие, как монетки. И записка, свернутая трубочкой, дедовым корявым почерком:

«Кто ищет клад в самоваре — дурак. Золото не в железе, а в руках. Работать надо, а не по чужим самоварам шарить. Дед Ферапонтов».

Виолетта сидела на полу среди жестянок и молчала. Потом заплакала — не от совести, от обиды. Три ночи топила самовар, паяла, кислотой руки жгла. За жестянки.

Самовар мы отмыли и к Медовому Спасу вернули на место. Виолетту не сдали — а куда ее сдавать, дуру? Пусть живет с этим. Аркадий Львович, правда, потребовал занести инцидент в протокол, но я предложила ему сначала объяснить, почему он так уверенно валил все на Валеру, которого в ту ночь на нашей стороне и близко не было — «Газель»-то у крайних участков стояла, а самовар в другом конце. Аркадий Львович обиделся и про протокол забыл.

А я вот что скажу.

Запах гари. Лишний вес. Кривое дно и вопросы про «уступчик».

Все было на виду. Просто перекупщик читает металл рукой, внучка читала дневник глазами, а я — тридцать лет читала балансы. И всюду одно и то же правило: где красиво сходится, там и приписали. Валера был приписан. А хвостик торчал у самого самовара — в его неправильной, двойной, обманной тяжести.

Мы пили чай из этого самовара весь Спас. С медом, с пирогами. И самовар пел — тоненько, по-медному, будто посмеивался.

Золото, дед был прав, оказалось в руках. У Люси-буфетчицы — в ее пирогах с малиной. У меня — в способности сложить два и два, даже сидя в крапиве.

А в железе — только жесть от кильки в томате. И правильно.

Сорок семь тысяч. Не бог весть какие деньги по нынешним временам, но для садового товарищества «Восход» — целое состояние. Собирали на колодец. Точнее, на новый, потому что старый обмелел еще позапрошлым летом, и воду теперь возили в канистрах, кряхтя и матерясь на все правление сразу.

Деньги держали в синей жестяной коробке из-под печенья «Ассорти». Старой, помятой, с рыжим ободком по донышку и белесым пятном там, где когда-то отклеили ценник. Председатель, Николай Иванович, повесил на нее маленький латунный замочек, а ключ носил на шее, как медальон. Смешно, конечно. Но надежно — так все думали.

А наутро коробка стояла на столе в правлении. Замок висел. Целехонький.

Пустая.

Зинаида Петровна узнала обо всем в семь утра, когда ее разбудила соседка Галя — не постучала, а прямо вломилась через калитку, растрепанная, в галошах на босу ногу. «Зинуль! Обокрали! Колодец наш увели!» Колодец, разумеется, никто не уводил — уводить там пока было нечего. Увели деньги. Но Галя всегда выражалась образно, и спорить с ней в семь утра означало испортить себе весь день.

Зинаида Петровна тридцать лет проработала главным бухгалтером на маслозаводе. Она умела две вещи лучше всего на свете: сводить дебет с кредитом и понимать, когда человек ей врет. Второе, честно говоря, пригождалось чаще.

Она натянула кофту, сунула ноги в резиновые сапоги и пошла смотреть. Кошка Мурзавецкая — названная так за характер, а не за породу — проводила ее презрительным взглядом и осталась досыпать.

В правлении толпился народ. Пахло валокордином и мужским потом. Николай Иванович сидел белый, держался за сердце и повторял, что ключ был при нем, вот, на шее, всю ночь, снимал только в бане, а в баню он один ходил. Латунный ключик и правда болтался у него на шнурке. Зинаида Петровна попросила коробку.

Ее дали.

И вот тут в груди у нее что-то дернулось — как поплавок, когда рыба еще не клюнула, но уже подошла и трется боком о крючок.

Коробка была не та.

То есть та же самая — синяя, «Ассорти», тот же нарисованный вензель на крышке. Но донышко чистое. Гладкое, без рыжего ободка, без белесого пятна от ценника. И замок. Замок на ней висел не латунный, желтенький, председателев, а стальной, серый, дешевый, из тех, что на рынке три штуки за сотню. Зинаида Петровна двадцать лет принимала на завод фурнитуру и латунь от стали отличала, даже не надевая очков.

Значит, коробку подменили. Взяли похожую жестянку, повесили свой замок — и поставили на стол. А настоящую, с деньгами, унесли целиком, чтобы вскрыть потом, дома, не торопясь, консервным ножом или чем там сподручнее. Умно. По-хозяйски.

Оставалось понять, чьи это руки.

— А кто вчера в правлении был? — спросила она негромко.

Были, как выяснилось, все. Собрание же. Скандальное собрание, с криками, потому что решали, копать своими силами или нанимать бригаду из райцентра.

Первым под подозрение попал Виталик — зять председателя. Здоровенный лоб, вечно без денег, вечно с какой-нибудь машиной, которая «вот-вот поедет». Его видели у правления поздно вечером, когда все уже разошлись. Сам Виталик, красный и злой, орал, что заходил всего лишь глушитель тестю в сарай занести, и что он на своего родного тестя руку не поднимет, а деньги ему нужны на прокладку, а не на кражу, и вообще идите вы все. Галя многозначительно поджимала губы. Полтоварищества уже мысленно посадило Виталика.

Зинаида Петровна — не спешила.

Вторым колоритом шел Аркадий, пасечник с крайнего участка. Мрачный, бородатый, вечно в накомарнике, будто пчелы кусали его даже во сне. Аркадий был против колодца принципиально: «У меня скважина, я на ваш колодец ни копейки не дам». Копейки он и правда не дал. Но на собрании сидел до конца, стучал кулаком по столу и уходил последним. Мотив? Обида. Характер? Скверный. Улики? Никаких. Только запах — от Аркадия всегда пахло дымарем и медом, а в правлении медом не пахло совсем.

Зинаида Петровна села на скамейку у крыльца и стала думать. Медленно, как привыкла сводить годовой баланс: не рвать концы, а тянуть по ниточке.

Подмена коробки. Это главное. Не кто хотел денег — денег хотели все. А кто мог достать вторую такую же жестянку, синюю, «Ассорти», один в один?

Таких коробок в хозяйстве полно, скажете вы. И будете правы. Печенье это продавалось на каждом углу. Но пустая, чистая, без единой крошки внутри — а внутри той, что стояла на столе, не было ни крошки, Зинаида Петровна проверила пальцем, — такая коробка есть у того, кто это печенье не ест, а перекладывает в него что-то свое.

И тут она вспомнила про крошки.

Не внутри коробки. На столе.

Весь стол в правлении был засыпан мелкими рыжими крошками печенья. Того самого, «Ассорти». Вчера, во время собрания, всех угощали. Угощала, как всегда, Люба — сторожиха, она же уборщица, она же добрая душа. Люба каждое собрание приносила чай в эмалированном ведре и печенье на блюдце. Свое печенье. Которое она же и продавала по субботам на рынке в райцентре — стояла с картонной коробкой, отсыпала в кульки на развес.

В картонной? Нет. Зинаида Петровна прикрыла глаза и увидела: Люба на рынке, перед ней две синие жестянки «Ассорти», из одной торгует, вторая про запас, под прилавком. Пустая. Чистая. С таким же вензелем.

Вот и вторая коробка.

А замок — стальной, рыночный, три штуки за сотню. Где такие берут? На том же рынке, в скобяном ряду, через два прилавка от печенья.

Зинаида Петровна встала и пошла к сторожке. Не потому что была уверена. А потому что чувствовала — тот самый мерзкий холодок под ребрами, который у нее всегда появлялся, когда баланс сходился, а на душе от этого не легчало.

Люба сидела на крыльце сторожки, чистила картошку и была спокойна. Слишком. Человек, у которого только что обокрали родное товарищество, так спокойно картошку не чистит — он бегает, охает, звонит куда-нибудь. А Люба сидела и срезала кожуру одной длинной лентой, аккуратно, не отрывая.

— Люб, — сказала Зинаида Петровна, присаживаясь рядом. — А покажи-ка мне коробку, в которой ты печенье на рынок возишь. Синюю. Обе покажи.

Нож остановился.

Лента кожуры оборвалась.

Вот тут-то Зинаида Петровна и поняла окончательно.

Потом все выяснилось — быстро, некрасиво и по-человечески жалко. У Любы сын в городе влез в долги, крепко, с процентами, и приходили какие-то, грозили. Сорок семь тысяч лежали под замком у Николая Ивановича, но Люба каждое утро мыла в правлении полы и знала: на латунный замочек одного ключа мало, если у тебя есть вторая коробка и терпение. Она подменила жестянки в суматохе, когда все ругались из-за бригады, а деньги вынесла под тем самым эмалированным ведром из-под чая. Настоящую коробку, с рыжим ободком, потом закопала за баней. Там ее и нашли — Мурзавецкая, кстати, показала место, села рядом и стала копать, будто мышь учуяла. Кошка вредная, но нюх хороший.

Милиция приехала к обеду, как Зинаида Петровна и предсказывала. К обеду ей уже нечего было делать — оставалось только показать участковому донышко без ободка да замок не той масти.

Деньги вернули. Почти все — тысячи три Люба уже успела отдать тем, с процентами. Товарищество, поохав, скинулось и добавило недостающее: сына чужого никому не жалко, а колодец нужен всем. Любу не посадили — Николай Иванович заявление забрал, махнул рукой: «Пусть полы моет, отрабатывает». Виталик ходил гордый, что его оправдали, и целую неделю всем напоминал, какой он честный. Аркадий по-прежнему воду брал из скважины и на колодец не дал ни копейки — но теперь хотя бы здоровался.

А колодец выкопали. К осени. Вода пошла холодная, вкусная, аж зубы ломит.

Зинаида Петровна набрала первое ведро, отнесла домой и заварила чай. Мурзавецкая сидела на подоконнике и смотрела во двор — с тем выражением, с каким смотрят все кошки и все бывшие бухгалтеры: будто заранее знают, кто и на чем попадется в следующий раз.

Печенье к чаю, кстати, она купила другое. От «Ассорти» в товариществе теперь всех слегка мутило.

Ателье мое называется «Иголочка». Название не я придумала — досталось вместе с помещением, двумя швейными машинками и запахом, который ничем не выведешь: нитки, утюжный пар и чуть-чуть валидола. Валидол, положим, мой.

Зовут меня Зинаида Павловна. Тридцать лет отсидела в бухгалтерии мясокомбината, а на пенсии — сюда, к иголкам. Считать я умею. И не только рубли, как выяснилось.

В тот четверг вошла Маргарита Львовна. Вплыла, точнее. Есть такие женщины — не ходят, а перемещаются, как баржа по каналу: медленно, важно и с ощущением, что все берега — ее. На руках — шуба. Каракуль, мамин еще, довоенный почти, черный до синевы.

— Подкладку, — говорит, — переберите. И вот тут, под воротом, брошь пришпилена. Мамина. На счастье ношу, снимать не буду, вы уж аккуратно вокруг.

Брошь я разглядела. Старая, тяжелая; камень мутноватый, но не стекло — стекло так не играет, я на комбинате насмотрелась на директорских жен. Люся, наша молодая швея, аж дышать перестала.

— Ой, красота какая, — шепчет.

— Красота, — согласилась Маргарита Львовна. — Оценщик сказал — на «Жигули» потянет. Только я не продаю. Память.

Шубу повесили на угловой крюк, тот, что у окна. Брошь — на месте, под воротом, приколота булавкой. Моей булавкой, кстати, — золоченой, с колечком; я их считаю, у меня их ровно двенадцать было, привычка бухгалтерская.

Вечером закрывались втроем. Люся еще раз брошь потрогала, поправила булавку, вздохнула так, будто с ней прощается. Тамара Ильинишна, старшая моя, буркнула: «Насмотрелась? Пошли», щелкнула замком. Ключи у нас двое: у меня и у Тамары. Так исторически.

Утром пришла — а брошки нет.

Вот просто нет. Шуба висит, а под воротом — пусто, дырочка от булавки и все. Булавка, моя, золоченая, валяется на полу. Одиннадцать теперь, значит.

Первым делом — паника. Второе дело — тоже паника, но уже с валидолом. Маргарита Львовна к обеду приедет забирать, а я ей что скажу? «На счастье» уплыло на чьи-то «Жигули»?

Села. Стала считать. Не деньги — факты.

Окно. Подошла, подергала. Шпингалет закрыт, крашен три раза, намертво; на подоконнике пыль ровным слоем — ни следа, ни смаза. Через окно не лезли, это к бабке не ходи.

Дверь. Замок целый, царапин нет. Значит — ключом. А ключей двое.

Вот тут бы мне и заплакать, потому что второй ключ — у меня.

Пришла Нюра, уборщица. Ведро, тряпка, вечное «ой, Зинпална, что вы бледная такая». Я ее про пустяки спрашиваю, а сама смотрю. И вижу: на Тамарином столике чашка. С чаем недопитым. И на краешке — помада. Яркая, коралловая. Такую у нас одна носит.

— Нюр, — говорю, — а чайник вчера кипел?

— Дык остыл давно… — она пощупала. — А тепленький еще. Странно. И налито через край, лужица.

Теплый чайник в девять утра. Тот, что вечером выключили в шесть.

Я, конечно, тут же вообразила невесть что. И, конечно, побежала не туда.

Потому что вспомнила про Люсю.

Люся у нас третий месяц. Тихая, старательная, но я же бухгалтер — я вижу, когда человек считает копейки под столом. У нее телефон вечно пиликает, а она бледнеет и в сторонку. Долг у нее, микрозайм этот проклятый, «до зарплаты». А тут брошь на «Жигули». И она последняя ее трогала.

Логично? Логично. Я и рванула.

Нашла Люсю в подсобке, зажала между гладильной доской и стеллажом с тканями и говорю прямо, по-бухгалтерски:

— Люся. Брошь.

Она как заплачет. Я торжествую — вот оно! А она сквозь слезы:

— Зинаида Павловна, я не брала! Я… я нитки брала! Катушки! Домой! Три штуки! Простите! У меня денег нет даже на нитки, я шью на заказ по ночам, простите, миллион раз простите!

И вытаскивает из сумки три катушки. Сороковой номер, белые. Ворованные нитки на восемнадцать рублей. Вот тебе и «Жигули».

Мне стало стыдно так, что я эти нитки ей еще три пачки сверху сунула. Молча.

Ложный след номер раз — в архив.

Тут в дверь — Виктор. Мастер по машинкам, приходил накануне швейную налаживать. Мужик рукастый, веселый, вечно с сумкой инструментов. Я на него посмотрела с новым интересом.

— Виктор, а вы вчера когда ушли?

— Да я ж возвращался, — говорит легко, без запинки. — Сумку забыл. Часов в семь. Тамара Ильинишна впустила, я сумку цап — и домой. Пять минут. А что?

Возвращался. После закрытия. Один. Сердце у меня — не екнуло, нет; в груди дернулось что-то, как поплавок, когда клюет. Вот он, голубчик.

И опять мимо.

Потому что села я снова считать, и цифры не сошлись.

Виктор приходил в семь. На улице еще светло-серо, витрина у нас во всю стену, фонарь напротив. Работать при свете — да пожалуйста, включай люстру, никто не удивится: мастер, вечер, дело житейское. И Тамара рядом стояла, впустила-выпустила. При ней брошь не отколупаешь.

А теперь — главное, из-за чего я вообще все поняла.

Шуба.

Я утром ее повесила обратно как была — а как была? А была она наизнанку. То есть не совсем, но — застегнута не на ту сторону, ворот подвернут внутрь, подкладка наружу выглядывает. Как ее вешает человек, который не видит, что делает. В темноте.

Понимаете? Тот, кто снимал брошь, снял шубу с крюка, отколол в потемках — булавку выронил, не нашел — и повесил обратно наощупь, шиворот-навыворот. Он не зажигал свет.

А почему не зажег? Виктор бы зажег. Люся бы днем взяла. Через окно — не лезли.

Свет не зажег тот, кто пришел ночью. Своим ключом. И боялся, что светящееся окно ателье в три часа ночи кто-нибудь заметит и — что хуже всего — позвонит старшей мастерице. Ответственной. Той, чьи окна выходят прямо на нас, через дорогу, второй этаж.

Тамара Ильинишна.

Я ее знаю двадцать лет. Живет напротив, все видит: кто пришел, кто ушел, у кого свет горит. Ей и караулить не надо было — сиди у окна, жди, пока улица уснет. А потом — ключ, темнота, наощупь. Чайку себе плеснула для храбрости, помаду на чашке оставила, чайник теплый — вот и весь ночной визит.

К обеду приплыла Маргарита Львовна. Я ей — валерьянки, стул, и все как есть. А Тамара тут же, рядом, лицо каменное: «Зина, ты в своем уме? Меня, старуху, в воровки?»

— Тамара Ильинишна, — говорю я тихо. — А чашка чья? А чайник почему теплый? А шубу кто в темноте наизнанку повесил, свет пожалел включить? Виктор при свете работал. Люся днем. А ты — единственная, кто ночью боится свое же окно засветить.

Молчание. Потом Маргарита Львовна вдруг:

— Тома? Ты?.. Так мы ж с тобой в тридцать втором магазине сорок лет за прилавком стояли. Я тебя и не признала сразу, ты покрасилась…

Оказалось — знакомые. Старинные. И Тамара, оценщицу мою слушая тогда про «Жигули», все смекнула быстрее меня: узнала брошь, вспомнила, что у Маргариты и наследников-то нет, кроме кота. Решила — не убудет.

Брошь достали из бачка сливного, в тряпочке. Куда ж еще прятать. Классика.

Полиции не вызывали. Маргарита Львовна сказала — по-соседски разберемся, и Тамара ей теперь до пенсии шубы бесплатно перешивает. А брошь Маргарита… продала. На «Жигули» не хватило, но на «Оку» вполне. «Память памятью, — сказала, — а колени греть надо».

Люсе я нитки списала. Виктору машинку доверила без присмотра. А булавки свои теперь пересчитываю дважды.

Одиннадцать. Двенадцатую так и не нашли.

Впрочем, брошь-то нашлась. А булавка — что булавка. Мелочь.