Иронический детектив

Вязать я научилась от полной безысходности.

Тридцать пять лет за прилавком галантерейного отдела — пуговицы, кнопки, резинка бельевая и мулине в двести оттенков, которые я различала с закрытыми глазами, — а как вышла на пенсию, руки сами попросили спиц. Иначе, знаете, начинаешь переставлять банки с крупой по алфавиту и разговаривать с холодильником. Проверено.

Так я и прибилась к клубу вязальщиц «Петелька» при Доме культуры «Прогресс». Городок у нас — Пестово, слыхали? Нет? Вот и никто не слыхал. Зато платки у нас вяжут такие, что в столицах бы ахнули.

Особенно Серафима Ильинична.

Ей за восемьдесят, пальцы узловатые, как корни у старой яблони, а платок из козьего пуха она связала такой, что он проходил сквозь обручальное кольцо и весил, по-моему, меньше моих очков. Серый, с паутинкой по краю. Чудо, а не вещь. Его-то и выставили в стеклянной витрине у входа — как гордость клуба, как нашу заявку на областную выставку. До которой оставался ровно один день.

А утром платка не стало.

Витрина цела. Замочек на месте — малюсенький, мебельный, такие я продавала пачками. Стекло не битое. А бархатная подставочка внутри — пустая. Лежит сиротливо, будто с нее сняли корону.

— Украли! — завизжала Римма Тарасовна, наша руководительница, и схватилась за сердце так театрально, что я сразу вспомнила, как она в молодости играла в народном театре вторую сваху. — Выставка завтра! Позор на всю область!

Прибежали все. Зоя Марковна — наша примадонна по ажуру, вечная соперница Серафимы, — поджала губы и выдала:

— Я предупреждала. Витрина — не сейф.

Сказала так, будто сама же и предсказала катастрофу. Хотя, между нами, предупреждала она ровно об одном: что ее собственный палантин задвинули в угол, а серафимин — на самое видное место.

Полицию вызвали. Молоденький участковый Витя пришел, записал, пожал плечами и честно сказал, что по пуховым платкам он не специалист, вот если бы мотоцикл угнали — другое дело. И ушел. А я осталась.

Осталась, потому что не люблю, когда вещь исчезает бесследно. За прилавком я тридцать пять лет считала чужие пуговицы до единой; недостача в три копейки лишала меня сна. А тут — целый платок.

Давайте по порядку.

Замок не взломан. Значит, открыли ключом или отмычкой. Ключ от витрины был в двух экземплярах: один у Риммы Тарасовны, второй — у вахтерши Клавы, что сидит у входа с вязаньем и чаем и видит всех, кто входит и выходит. Клава божилась, что ночью мышь не проскочила. Я ей верю: Клава спит чутко и зло.

Зоя Марковна громче всех кричала про воров. И мотив у нее был — завидовала Серафиме черной завистью, это весь клуб знал. Я, грешным делом, сразу на нее и подумала.

И влипла.

Пошла я к Зое домой — якобы вернуть ей спицы, а на деле принюхаться да приглядеться. Полезла в прихожей будто бы за тапками, а сама заглянула под вешалку — и обрушила на себя всю ее верхнюю одежду вместе с полкой. Три пальто, зонт и шапка из чернобурки. Выбиралась я из этого вороха минут десять, а Зоин кот Барсик сидел на шкафу и смотрел на меня с таким превосходством, будто я пришла специально его развлекать.

А главное — зря. У Зои оказалось алиби, да какое. Все вчерашнее утро, когда платок еще был на месте, а к обеду пропал, она просидела в кресле у зубного. Полрта заморожено новокаином. Она мне это сообщила — и то половину слов пришлось додумывать, потому что говорила она, как из-под подушки. Человек с таким флюсом платки не крадет. Человек с таким флюсом мечтает о смерти.

Ложный след. Классика.

Села я дома, заварила чаю покрепче, достала сушки. И стала думать — не про людей, а про сам платок.

Вот что не давало покоя.

Платок проходит сквозь кольцо. Весит с воробьиный чих. Такую вещь можно спрятать где угодно — в кулак, в карман, в пудреницу, в катушку от ниток. Искать его бессмысленно: это иголка, которая сама себе стог сена. Значит, думать надо не «где», а «кто» и «зачем».

И тут я вспомнила две мелочи.

Первая. Когда утром все метались у витрины, Римма Тарасовна первым делом кинулась к окну в коридоре и закричала: «Вор влез в окно, глядите, открыто!» Окно и правда было приоткрыто. Но я — человек прилавка, я фурнитуру чую. Шпингалет на том окне заржавел намертво еще при Брежневе. Его не то что открыть — его ломом не своротишь. А «открыто» было оттого, что рама рассохлась и отошла. Никто в него не лазил. Никто и не мог.

Вторая мелочь была на самой Римме.

Когда она хваталась за сердце, рукав ее темно-синей кофты съехал, и я заметила на обшлаге несколько серых пушинок. Тончайших, длинных, с едва заметным завитком. Такой пух бывает только у оренбургской козы — я его на ощупь от ангоры отличу хоть в темноте. И пахло от Риммы… нафталином. Резко, по-старушечьи, из сундука.

Серафимин платок нафталином не пах. Я его нюхала за день до того — пахло козой и чуть-чуть лавандой, Серафима в лаванде свое добро держит.

А нафталином у нас в Доме культуры пахнет только одно место: старый костюмерный сундук в кладовке за сценой, где лежат шубы Деда Мороза и прочее тряпье с незапамятных времен.

Пошла я в кладовку. Тихонько.

По дороге, у батареи в коридорчике, зацепилась взглядом за ниточку — серую, пуховую, прилипшую к горячей трубе. Будто кто-то нес платок в охапке и на повороте мазнул о батарею. Ниточка вела точнехонько к кладовке. Не в окно. Вглубь, к своим.

Сундук был набит рухлядью. Я рылась, чихала, уронила на себя бороду Деда Мороза и минут пять выпутывала ее из собственной прически. А на самом дне, завернутый в старую газету и переложенный нафталином, лежал он. Серый. Невесомый. Чудо, а не вещь.

Вечером я собрала весь клуб. И Витю-участкового позвала — для солидности.

— Платок нашелся, — говорю. — Никто его не крал. Его спрятали. Свои.

Тишина. Зоя Марковна — все еще с щекой наперекосяк — промычала что-то торжествующее: мол, я же говорила.

— А спрятала его, — продолжаю я и смотрю прямо на Римму Тарасовну, — та, у кого был ключ. Та, кто первой закричала про окно, которое двадцать лет не открывается. Та, у кого на кофте пух, а от рук — нафталин из нашего же сундука.

Римма села. Прямо на стопку нот.

И созналась. Да нет, не созналась — расплакалась и вывалила все разом. Оказалось, на область клуб мог выставить только одну работу. И выбрали серафимин платок — единогласно. А римин палантин, над которым она билась два года, остался дома. Обида, значит. Решила спрятать платок на денек, чтоб на выставку он не попал, а потом «случайно найти» — и чтоб в этом году поехал ее палантин. А на будущий год, мол, серафимин.

Женская логика. Два года труда — против старушкиной обиды.

Серафима Ильинична выслушала все молча. Потом подошла, взяла платок, встряхнула — и пуховое облако поплыло по комнате, оседая на наши головы. И сказала одну только фразу, от которой Римма заревела еще пуще:

— Риммочка, да я б тебе и так его отдала. Ты б попросила.

На область мы повезли оба — и платок, и палантин. Выпросили у оргкомитета второе место в заявке; я умею уговаривать, тридцать пять лет за прилавком не прошли даром.

Платок взял первое место. Палантин — поощрительную грамоту.

А Римма с тех пор запирает витрину при свидетелях и первая кричит, если кто подходит близко. Говорит — на страже. Я не спорю.

Только нафталин из сундука она теперь обходит стороной. И правильно. Запах, он, знаете, иногда честнее человека.

Моржи. Я всю жизнь считала их людьми немного не в себе.

Судите сами: мороз под двадцать, река Талка стоит подо льдом, над прорубью висит пар — густой, как сметана, — и в этот пар радостно лезут взрослые, в общем-то, граждане. С воплями. С причмокиванием. А потом бегут в вагончик пить чай и рассказывать, какое это счастье. Счастье. Ну-ну.

И вот я, Нина Сергеевна, сорок лет отсидевшая в бухгалтерии кирпичного завода, тоже туда полезла. Не от большого ума — от давления. Участковый терапевт, молоденький такой, велел «закаляться, двигаться, радоваться жизни». Сам он при этом сидел в кабинете с батареей и в вязаной жилетке. Но спорить с врачами я давно отучилась: себе дороже.

Клуб «Белый морж» собирался по воскресеньям у старого лодочного причала. Вагончик, буржуйка, скамейки, вечный чайник. И гордость всего клуба — кубок.

Переходящий серебряный кубок «Белый морж». Его завод подарил моржам еще при советской власти, на какой-то слет. Штука тяжелая, с гравировкой, на деревянной подставке. Каждый год его вручали лучшему — кто больше всех заплывов сделал, кто дольше просидел в воде, в общем, самому упертому. Стоял кубок на полочке в вагончике, под портретом какого-то усатого чемпиона, и его полагалось беречь как зеницу ока.

Берег его Эдуард Петрович.

Это отдельный персонаж. Президент клуба — так он себя называл, хотя никто его не выбирал, он сам как-то объявился и остался. Пузатенький, важный, в фирменной шапочке с надписью «МОРЖ № 1». Говорил всегда так, будто открывает памятник. «Коллеги! Сегодня мы покоряем стихию!» Стихию. Господи.

А за неделю до юбилея — клубу стукало сорок лет — он объявил новость. Из области приедет человек. Корреспондент плюс, значит, оценщик какой-то, будет статью писать про наше серебро, фотографировать кубок, чистить его специальной пастой для музеев. «Реликвию приведем в божеский вид, коллеги!»

Тут бы мне и насторожиться. Да я тогда не думала еще ни о чем таком.

Зато я кубок протирала. Было дело. За воскресенье до пропажи дежурила по вагончику — чай, печенье, порядок, — и заодно смахнула пыль с полочки. Взяла кубок в руки. И знаете, что меня кольнуло? Легкий он. Серебряный, здоровенный, с ладонь высотой — а в руке будто пустая консервная банка. Я еще подумала: надо же, а с виду солидный. И тряпочка моя после него стала зеленоватой. Чуть-чуть. Как будто зеленкой мазнули и стерли.

Я тогда плечами пожала. Мало ли. Старая вещь, позеленела где-то. Сунула тряпку в сумку и забыла.

Зря забыла.

Теперь — то самое воскресенье.

Мороз. Пар. Все наши полезли в прорубь, а я, честно сказать, струсила и осталась в вагончике сторожить одежу. Народу было человек восемь.

Тамара — наша чайная душа, она сбитень варит с имбирем, за этот сбитень ей простят что угодно. Болтушка страшная, знает про Зарецк все, даже то, чего не было. Дед Семеныч — ветеран клуба, тридцать лет в воде, характер как ледяная вода: холодный и обжигает. В этом году он должен был получить кубок, все говорили. Молодой Костик — блогер. Снимает телефоном все подряд, «контент», говорит. Ну и Эдуард Петрович, разумеется, при шапочке.

Лезли в воду по очереди. Визг, хохот, Тамара командует, Костик снимает. Я сижу, чай разливаю.

И вот тут Эдуард Петрович вдруг заторопился. «Коллеги, я за запасным термосом, замерзли совсем!» — и в вагончик. С сумкой. С большой такой клетчатой сумкой, с какими на рынок ходят. Пробыл внутри минуты три. Или пять. Или две — кто ж там считал, все в воде плескались.

Вышел, термос достал, разлил всем. Руки трясутся — ну, с мороза, думаю.

А через полчаса, когда все обсохли и зашли греться, — ахнули.

Полочка пустая. Кубка нет.

Что тут началось. Тамара заохала, Семеныч забасил, Эдуард Петрович схватился за сердце и запричитал: «Реликвия! Коллеги, нас обокрали! Сорок лет!..» Прямо спектакль.

И все глаза — на Костика.

А что Костик? Чужой, молодой, с телефоном, да еще он один из вагончика раньше выходил — за зарядкой к машине бегал. «Он! — шипела Тамара. — Я ж говорила, нечего посторонних пускать! Снимает, снимает, а сам высматривает, где что плохо лежит!» Костик побелел, залепетал, что он вообще вегетарианец и кубки не ворует. При чем тут вегетарианец — непонятно, но парень перепугался насмерть.

Милицию вызывать Эдуард Петрович почему-то не спешил. «Давайте сами разберемся, коллеги, по-семейному».

По-семейному. Угу.

А я сижу на скамейке и думаю. Бухгалтер — он ведь кто? Человек, который не верит глазам, верит цифрам. И сходится у меня все как-то криво.

Во-первых, Костик. Я попросила его показать запись — ту, что он снимал у проруби. И вот оно: на видео, в открытую дверь вагончика, прекрасно видно полочку. С кубком. А снимал он уже после того, как сбегал к машине. Значит, когда Костик вернулся — кубок стоял на месте. Отпадает Костик.

Во-вторых. Кто заходил в вагончик один, с сумкой, после Костика? Один-единственный человек. Который «за термосом». В клетчатой сумке, между прочим, термос не носят — он в рюкзачке у него всегда был, я сто раз видела.

А в-третьих — тряпочка.

Я ее достала из сумки. Ту самую, зеленоватую. И вспомнила легкость кубка. И вспомнила про оценщика из области, который должен был приехать и чистить серебро специальной пастой.

И все сошлось. Копейка в копейку.

— Эдуард Петрович, — говорю ласково. — А давайте все-таки оценщика дождемся. Он же завтра. Пусть кражей и займется, он человек областной, грамотный. Заодно и кубок поищет.

Эдуард Петрович как-то весь обмяк. Шапочка «МОРЖ № 1» съехала на ухо.

— Зачем же завтра… может, не надо оценщика-то… — забормотал.

— Надо, — говорю. — Только он нам ничего нового не скажет. Я и так знаю: чистить там нечего. Потому что кубок у нас давно не серебряный.

Тишина. Только буржуйка потрескивает.

— Я его в руках держала, — продолжаю. — Легкий, как жестянка, и руки пачкает зеленью. Серебро так себя не ведет, а латунь — еще как. Настоящий кубок, серебряный, тяжеленький, кто-то унес уже давно. А взамен на полочку поставил крашеную подделку — издали не отличишь. И все бы ничего, да тут юбилей, оценщик, паста для чистки. А паста-то краску сотрет — и вылезет латунь наружу, при всех. Вот и пришлось «реликвию» срочно украсть. Чтоб оценщик нашел пустую полку, поохал, да и уехал. Нет кубка — нет и вопросов, из чего он сделан.

Семеныч медленно повернулся к президенту. Тамара забыла закрыть рот.

— А сумочка клетчатая, Эдуард Петрович, — добавила я совсем уж тихо, — у вас вон под скамейкой стоит. И выпирает из нее что-то такое… кубкообразное.

Не выдержал. Сел прямо на пол, на мокрый, и все рассказал.

Серебряный кубок он сдал в ломбард в райцентре еще по осени — зять бизнес прогорел, деньги были нужны позарез. Думал, выкупит потихоньку, никто и не заметит: кто ж этот кубок в руки берет, стоит себе и стоит. А тут юбилей свалился на голову, оценщик, статья. Паника. Вот он и подсунул крашеную латунную копию с рынка, а когда понял, что паста все раскроет, — разыграл кражу. И чуть не сделал вором бедного Костика.

Милицию мы все-таки не вызвали — Семеныч не дал. Сказал: сами разберемся, по-моржовому. Заставили Эдуарда Петровича кубок из ломбарда выкупить — последние, видать, отдал, зато настоящий вернулся на полочку. Шапочку «МОРЖ № 1» с него сняли и торжественно надели на деда Семеныча. Костику Тамара налила двойную порцию сбитня и три раза извинилась.

Оценщик наутро приехал, кубок почистил, статью написал. Хорошая статья. Только про то, что чуть не случилось, в ней ни слова.

А я с тех пор в прорубь так и не полезла. Зато дело распутала, не сходя со скамейки. Давление, кстати, в тот день было идеальное.

Волнение — оно, оказывается, лучше всякой проруби.

Шах мне объявил Валерий Палыч, и объявил зря.

Через три хода я поставила ему мат, а он обиделся так, будто я увела у него не ферзя, а жену. Хотя жены у него нет уже лет двадцать — сбежала, говорят, к крановщику в Ветлугу, и я ее, честно сказать, понимаю. Но это я к слову.

Главное случилось в понедельник.

В нашем шахматном клубе «Ладья» — а это, если кто не знает, две комнаты в подвале хвощевской районной библиотеки, с трубами под потолком и вечным запахом подклеенных корешков, — пропал костяной набор. Тот самый. Резной, желтоватый, из настоящей слоновой кости, который достался клубу от покойного Самсона Григорьевича, перворазрядника и, между нами, единственного мужчины в Хвощевке, умевшего молчать красиво. Набор лежал под стеклом витрины. Любоваться — можно. Трогать — Боже упаси. Играли мы на пластмассовых, щербатых, с королем, у которого крестик отвалился еще при Брежневе.

И вот — витрина пустая.

Стекло на месте. Замочек на месте. А внутри — только бархатная подстилка да светлый прямоугольник пыли, где раньше стояла доска. Будто кто-то аккуратно вынул тридцать две фигуры, доску, и даже след за собой подмел. Почти.

Меня зовут Вера Осиповна. Сорок один год я вдалбливала в хвощевских детей, что из точки А в точку Б быстрее идет тот, кто думает. На пенсии думать стало особенно некогда — то огород, то внучка, то вот клуб. Но голова, знаете, она как старый примус: шипит, коптит, а варит.

Первым закричал Эдуард Яковлевич, наш руководитель.

Мужчина он представительный, в жилетке, с часами на цепочке — хотя какая цепочка, обычная резинка, я видела. Закричал он так, что с труб посыпалась известка:

— Ограбили! Национальное достояние! Вызываю милицию!

— Полицию, — поправила библиотекарша Римма Львовна, не отрываясь от формуляра.

— Тем более!

Милицию, полицию — а кого вызывать-то, когда у нас на весь район один участковый Гена, и тот с утра на свадьбе у племянника. Приедет завтра. Или послезавтра. Или когда теща отпустит.

Подозреваемых набралось, как блох на дачной собаке.

Во-первых, Костя. Мальчишка лет пятнадцати, кандидат в мастера, гордость клуба и сущее наказание. Худой, нахохленный, вечно в наушниках. В понедельник он уходил последним — я сама видела, как он топтался у витрины, разглядывая фигуры через стекло. «Эх, поиграть бы такими», — сказал он тогда мечтательно. А наутро набора нет. Эдуард Яковлевич тыкал в Костю пальцем, как прокурор в кино.

— Он! Больше некому! Молодежь! Ни стыда, ни разряда!

Разряд у Кости как раз был, и повыше, чем у самого Эдуарда Яковлевича, но это я тоже к слову.

Во-вторых, баба Валя, уборщица. Женщина суровая, со шваброй наперевес, как с берданкой. У нее ключ от подвала. Но баба Валя скорее съест этот набор, чем вынесет: она даже окурки с крыльца заметает с таким лицом, будто их оставили лично ей назло.

В-третьих, Валерий Палыч, мой утренний обидчик. Этот — да, этот бы мог. Из вредности. Проиграл партию — утащил набор, чтобы никому не досталось. С него станется.

Я пила чай и думала.

Чай был жидкий, библиотечный, из пакетика, который Римма Львовна заваривала, по-моему, третий раз. Но думается мне лучше всего именно под дрянной чай — привычка учительская, со времен, когда в столовой другого не наливали.

И вот сижу я, гоняю по кругу эту пустую витрину в голове, и что-то меня царапает. Как косточка в компоте.

Стоп.

Я встала и подошла к стеклу вплотную, едва не ткнувшись в него носом (очки я, разумеется, забыла дома — где же им еще быть). Замок целый. Царапин нет. Стекло протерто до скрипа — ни единого отпечатка, хотя мы все тут хватаемся за витрину сто раз на дню. Чистое, как совесть новорожденного. Кто же это так прибрался перед кражей?

А вор, который моет за собой стекло, — это, согласитесь, вор особенный.

И тут я вспомнила.

Недели три назад, на майский турнирчик, я подводила к витрине внучку — показать красоту. И белый слон, тот, что справа, показался мне тогда… не таким. Желтизна не та. Костяная фигура с годами теплеет, становится как топленое молоко, а этот был белесый, холодный, будто мылом натертый. Я еще подумала: старею, цвета путаю. И забыла.

А зря.

Теперь косточка в компоте перестала царапать и легла ровнехонько.

Я пошла искать Эдуарда Яковлевича и нашла его в каморке-кабинете, где он держал протоколы, грамоты и, как выяснилось, много чего еще. Он рылся в шкафу, спиной ко мне, и бормотал под нос. Я кашлянула. Он подпрыгнул, как кот на горячей плите, и захлопнул дверцу — но я успела.

Успела увидеть коробку. Обычную, обувную. А в ней — фигуры. Белые, холодные, пластмассовые слоны, кони, пешки. Целый запасной набор, один в один повторяющий тот, костяной. Только ненастоящий.

— Эдуард Яковлевич, — говорю я ласково, как двоечнику у доски. — А покажите-ка мне вон того слона.

Он побелел. Примерно в цвет своих слонов.

Дальше было некрасиво, и чаю мне никто больше не предложил, так что перескажу коротко.

Никакой кражи не было.

Вернее, кража была, но давняя и своя. Лет пять Эдуард Яковлевич потихоньку таскал из витрины настоящие костяные фигуры — по одной, по две, — продавал заезжим барыгам-антикварам, а на их место ставил пластмассовые копии, крашеные под кость. Клубная касса, видите ли, у него не сходилась. На взносах, на поездках, на «представительских» — а жилетка, часы, то-се. Понемногу так весь набор и ушел в чужие карманы, а в витрине остался муляж.

И все бы ничего, да к областному турниру в Хвощевку собрался приехать оценщик из музея — внести наш «раритет» в каталог. С лупой. С документами. С вопросами.

Вот тут Эдуард Яковлевич и запаниковал. Оценщик сразу бы увидел, что король-то голый — то есть пластмассовый. И тогда наш руководитель провернул последний гамбит: вынес ночью муляж, протер стекло от собственных пальцев и объявил на весь клуб об ограблении. Нет набора — нет и экспертизы. А ограбление — дело полиции, спишут на неизвестных, поищут для виду и забудут. Костю подставить он, кстати, не планировал — просто мальчишка подвернулся под руку, а Эдуард Яковлевич из тех, кто тонет и хватается за любого, даже за ребенка.

Муляж, к слову, лежал у него же, в кабинете, за подшивками «Шахматного вестника» за восьмидесятые. Их отродясь никто не открывал. Он и рассчитывал.

Участковый Гена приехал в среду, отмякший после свадьбы и добрый. Протокол составил, деньги из кассы — те, что еще можно было вернуть, — Эдуард Яковлевич вернул сам, со слезой и обещанием. Руководителем выбрали бабу Валю: она хоть швабру из рук не выпустит, а чужого не возьмет.

Костя теперь играет костяными.

Нет, не теми — на настоящие денег у клуба нет и не будет. Но Самсон Григорьевич, покойник, оказывается, завещал библиотеке еще один набор, попроще, самодельный, который он сам вырезал из кости в молодости. Он пылился в хранилище, в ящике с надписью «макулатура». Я его нашла, когда меня, между прочим, заперли там на два часа — Римма Львовна ушла домой, решив, что подвал пуст, а я как раз лазила за тем ящиком на карачках, уронив при этом стеллаж с подшивками себе на спину. Выла я, честно скажу, громко. Но набор нашла.

Кривоватый он, этот набор. Кони косят, у ферзя корона набекрень. Зато настоящий. И свой.

А Валерию Палычу я на прощание снова поставила мат. Чтоб не думал, что из-за слона я подобрела.

Мед я понимаю. Тридцать лет просидела в бухгалтерии леспромхоза, а как вышла на пенсию — завела пять ульев и поняла простую вещь: пчелы считают доходы честнее любого директора. У них недостачи не бывает. У них воровства тоже.

А вот у людей — сколько угодно.

На районную ярмарку «Липовый цвет» я, Валентина Гавриловна, приехала с утра и при полном параде. Платок новый, галоши старые — земля-то после дождя. Дом культуры поселка Сосновка гудел, как хороший улей перед роением. Столы вдоль стен, банки на столах, на банках бумажки с номерами, в воздухе — запах, от которого даже у трезвенника начинается в голове праздник.

Главным гвоздем, как всегда, был Степан Кузьмич.

Этот человек держал пасеку за Барсучьим оврагом, в самом кипрее, и мед у него выходил такой, какого больше нигде в районе не возьмешь: не тягучий золотой, а белый, плотный, с мелкой садкой — пчеловоды называют это «салообразной». Намажешь на хлеб — как масло ложится. Степан свою трехлитровую банку под номером один поставил в центр стола и ходил вокруг, как петух вокруг насеста. Заслуженно, чего уж.

Рядом разложилась Зинаида из продуктового. Та самая, что в сельмаге отвешивает тебе двести грамм «Докторской» с таким лицом, будто делает одолжение всему роду человеческому. На ее столе — банки с бумажными этикетками «Мед с личной пасеки З. Прохоровой. Элитный». Я на эти этикетки посмотрела и чуть не фыркнула вслух. Личная пасека. У Зинаиды, которая живет в двухкомнатной над аптекой. Пчелы, стало быть, на балконе зимуют, между банками с огурцами.

Ну да ладно. Торгует и торгует.

Беда случилась быстро. Объявили, что в этом году судит не только наш агроном, но и дяденька из области — будет, говорят, пыльцевой анализ, по-научному. Народ заволновался. А тут еще Федор, сосед Степана по оврагу и вечный его соперник, подошел к столу номер один и давай громко рассуждать, что кипрейный мед нынче «не тот пошел», жидковат, мол, и вообще.

Степан побагровел. Слово за слово — чуть не до рамок дошло. Федор плюнул, развернулся и ушел к столу с медовухой, где уже кто-то наливал пробную.

А через десять минут Степан закричал так, что звякнули стекла.

Банки номер один на столе не было.

То есть банка-то стояла. Трехлитровая, с бумажкой «№1». Только мед внутри был — обычный. Жидкий, янтарный, как у всех. Никакой белой садки. Подменили.

Что тут началось — не передать. Степан рвал на себе кепку. Народ шумел. Агроном бегал с валидолом. А все глаза, конечно, повернулись к Федору: только что ругался, только что грозился, руки — вон, в меду перепачканы, липкие.

— Держи вора! — ахнула какая-то бабка в первом ряду.

Федор только рот открыл.

Я подошла поближе. Любопытство — мой главный порок, из-за него я в свое время раскрыла три недостачи и одну фальшивую ведомость на премии. И первым делом я взяла Федора за рукав и понюхала его липкие пальцы.

— Медом пахнет, — согласилась я. — Только медовиком. Коврижкой. Он вон у стола с чаем весь поднос умял, пока вы тут скандалили. Правда, Федор Петрович?

Федор насупился, но кивнул. И правда — у рта крошки, на коврижке след от его пятерни. Человек с горя заедал обиду. Бывает.

— Кипрейный мед с садкой руками не унесешь незаметно, — сказала я громко. — Три литра. Это ж не кошелек в карман сунуть. Это сумка нужна. Или тележка.

И пошла вдоль столов. Медленно. Как вдоль ведомости — строчка за строчкой.

У Зинаиды на столе стояло что-то новое. Большая банка, трехлитровая, задвинутая за частокол маленьких. И мед в ней был — белый. Плотный. С той самой мелкой садкой, как масло.

— Ой, какой у вас красивый, Зинаида Андреевна, — пропела я сахарным голосом. — Это с вашей личной пасеки?

— С моей, с моей, — заторопилась Зинаида. — Элитный. Редкий сорт.

— Редкий, — согласилась я. — Такая белая садка бывает только у кипрея. А кипрей у нас где растет? За Барсучьим оврагом. У Степана Кузьмича. А у вас, стало быть, пчелы летают из центра поселка за восемь километров через речку? Трудолюбивые у вас пчелы. Героические.

Зинаида позеленела под цвет своего передника.

А я уже тянулась к этикетке. Бумажка «Элитный» была наклеена наспех, уголок отходил. Я поддела ногтем — и под ней показалась другая надпись. Восковым карандашом, крупно, Степановой рукой: «№1».

В зале стало тихо, как в улье зимой.

Дальше все было некрасиво, но справедливо. Зинаида, оказывается, который год брала у Степана мед оптом по-дешевке — он отдавал излишки, не до торговли ему, — а потом лепила свои этикетки «элитный» и продавала в сельмаге втридорога заезжим дачникам. Весь ее «личный» мед был Степанов. А как объявили про областной анализ, она сообразила: вот сейчас банку номер один повезут в лабораторию, пропишут этот самый кипрей по пыльце, и любой грамотный человек потом спросит — а чего это у Зинаиды в магазине точно такой же «редкий сорт»? И откуда, если пасеки нет?

Вот она и не выдержала. Пока все смотрели, как бодаются два мужика, тихонько подменила чемпионскую банку на обычную — а настоящую сунула к себе на стол, за частокол. Думала, продаст по-тихому и концы в мед.

Жадность, она ведь как подмор: сметаешь-сметаешь, а все одно остается.

Банку номер один вернули Степану. Он ее судьям выставил, дядька из области поковырялся, понюхал, лизнул и объявил кипрей чемпионом — безоговорочно. Федор, которого чуть не записали в воры, в знак примирения налил Степану медовухи, и к вечеру они уже сидели в обнимку и спорили, чей овраг медоноснее. Мужики.

А я? Я, конечно, влипла. Пока лезла за Зинаидин частокол проверять этикетку, зацепила рукавом крайнюю банку, та покатилась, я за ней, и вся честная компания — я, банка и стол с медовухой — оказались на полу. Галоши в меду, платок новый в меду, в волосах — пчела, отбившаяся от своих. Весь зал ржал.

Ну и пусть ржут. Зато банку чемпиона нашла я, а не областной дядька с его наукой.

Пчелы, они ведь не ошибаются в расчетах. А я тридцать лет на пчел похожа. Что в бухгалтерии, что на пенсии — недостачу чую носом.

Домой ехала липкая, но довольная. И всю дорогу думала: а ведь мед — он как человек. По цвету да по садке сразу видно, с какого ты поля.

Фиалки — это, если хотите знать, не цветы, а характер. Тридцать два горшка у меня на подоконниках, и каждый со своим норовом, как соседи по лестничной клетке. Один цветет назло, другой дуется месяцами, третий роняет листья, стоит на него косо взглянуть.

Зовут меня Антонина Марковна. Сорок лет просидела в бухгалтерии нашего хлебозавода, свела дебет с кредитом до последней копейки и вышла на пенсию с грамотой и привычкой во всем искать несходимость. Привычка, скажу я вам, прилипчивая.

В городке нашем, Кленовке, развлечений немного. Зато есть клуб цветоводов «Сенполия» при Доме природы — бывшая станция юннатов, где теперь вместо пионеров мы, дамы определенного возраста, и Валерий Степаныч, который разводит кактусы и всех нас за это тихо презирает.

И вот — «Фиалковый вернисаж». Раз в год. Событие.

Главным гвоздем программы в этот раз была чемпионка. «Зимняя вишня» — сорт редкий, капризный, с темно-вишневыми махровыми цветками. Но главное даже не цветки. Главное — лист. Пестрый, с белой каймой по краю, будто кто-то прошелся кисточкой с молоком. Такой пестролистности ни у кого в Кленовке больше не было. Выставила ее Галина Тарасовна — наша примадонна, женщина с осанкой министра и голосом, которым хорошо распугивать голубей.

За день до открытия я зашла в зимний сад — полить своих. Галина Тарасовна как раз колдовала над чемпионкой: протирала листья кисточкой, что-то ей нашептывала. Я подошла, залюбовалась. Погладила глазами эту белую кайму. «Красавица», — сказала я искренне. Галина Тарасовна кивнула так, будто комплимент предназначался лично ей.

А наутро — крик.

Визжала вахтерша Зоя. Потом подключилась Галина Тарасовна, и вдвоем они выдали такой дуэт, что с ближайшей липы снялись все вороны разом.

«Украли! Чемпионку украли!»

Народу набежало. Я протолкалась к стенду — и остановилась.

Фиалка стояла на месте.

Тот же горшок, та же подставка, та же табличка «Зимняя вишня. Г.Т. Воробьева». Цветет, вишневая, махровая. Все как было.

— Галина Тарасовна, — говорю осторожно, — так вот же она.

— Это не она! — Галина Тарасовна аж задохнулась. — Вы что, слепая? Это самозванка!

Я пригляделась. И тут меня, что называется, дернуло под ребрами — холодком. Потому что я вспомнила.

Лист.

У вчерашней чемпионки лист был пестрый, с белой каймой. А у этой — зеленый. Обыкновенный, ровный, скучный, как табель за третий квартал. Цветки те же. Горшок тот же. А лист — чужой.

Кто-то подменил растение. Унес пестролистную красавицу, а на ее место поставил двойника — тот же сорт, те же цветки, но без пестролистности. На беглый взгляд — не отличишь. А цветки-то у фиалок у всех примерно одинаковые, вот и расчет был: пока разберутся, пока сличат — вор уже далеко.

Полиция приехала в лице участкового Гены — мальчика лет двадцати пяти, который фиалку от герани не отличал и честно в этом сознался. Он походил, поскрипел ботинками, записал в блокнот «пропажа цветка (?)» и пообещал «разобраться». В переводе с казенного это значит «забыть к обеду».

А я осталась. Потому что несходимость — она покоя не дает.

Давайте по порядку. Зимний сад на ночь запирают. Ключей три: у вахтерши Зои, у заведующей Домом природы Риммы Павловны и запасной — в клубе «Сенполия», в ящике стола. Окна — глухие, старые, на зиму заклеенные бумагой; их не открывали с октября.

Значит, свой. Кто-то из наших.

Первой под подозрение попала, конечно, Зоя-вахтерша. Женщина нервная, ключ при себе, и вообще — кто первый кричит, тот часто и виноват, так в детективах пишут. Но я на детективы не очень полагаюсь. Я на бухгалтерию полагаюсь.

Стала я, значит, свой учет вести.

Кактусист Валерий Степаныч. Фиалки презирает, называет их «мещанским веником». Мотива — ноль. Да и руки у него вечно в земле от своих колючек, тут не разберешь. Вычеркиваю. Хотя неприятный, конечно.

Заведующая Римма Павловна. Ключ есть. Но ей бы свои отчеты сдать да дотянуть до отпуска — не до фиалок. Вычеркиваю.

А вот дальше интереснее.

Людочка. Новенькая, пришла в клуб прошлой весной, тихая, в очках, все записывает в тетрадочку. И как-то раз обмолвилась — мол, завела страничку в интернете, «фиалочками приторговываю, листиками». Листиками! У фиалки, видите ли, размножают сортовые экземпляры листовым черенком: отломил лист, укоренил — и вот тебе детка того же сорта. А редкая пестролистная «Зимняя вишня» среди коллекционеров — валюта. За один укорененный лист такой красавицы в интернете просят столько, что я сначала не поверила и переспросила. Людочка тогда смутилась и тему свернула.

Вот вам и мотив. Украсть чемпионку, тихонько нарезать с нее два десятка листьев, пустить на продажу, а саму фиалку через недельку «найти» где-нибудь в кустах — дескать, вернули, покаялись. А подменыша поставила, чтобы пропажу заметили не сразу.

Я уж было совсем нацелилась на Людочку. Даже сходила к ней якобы за рассадой, оглядела подоконники — остреньким бухгалтерским глазом. Фиалок полно. Пестролистной — ни одной. И земля вокруг горшков сухая, аккуратная.

Ложный след. Хлоп — и в молоко.

А настоящее споткнулось меня о чепуху. О лужу.

Вернулась я в зимний сад — еще раз на самозванку посмотреть. И заметила: земля в горшке у подменной фиалки мокрая. Прямо хлюпает. Переувлажненная, аж лужица на поддоне. А ведь всякий фиалочник знает: сенполию заливать — смерть, у нее корни гниют от лишней воды. Кто ж так поливает? Только тот, кто фиалок толком не держит. Торопился человек, ткнул горшок на место, по привычке плеснул от души — как герань поливают, как помидоры.

Значит, вор — не фиалочник. Людочка отпадает начисто: та бы над сенполией дышать боялась, не то что заливать.

И еще. На поддоне — не просто вода. На ней плавали блестки. Мелкие, золотистые. Я такие видела — только вчера. На ногтях.

У Зои-вахтерши.

Но Зоя кричала первой, и мне казалось — слишком уж искренне. А вот рядом с Зоей вечно отиралась ее сестра, Тамара. Приходила «посидеть на вахте за компанию», вязала, пила чай литрами и слушала, как Галина Тарасовна хвастается, за сколько ушла бы ее чемпионка, «если б такую, не приведи господь, продавать». Тамара и ногти Зое красила — тем самым лаком с блестками, я своими глазами на той неделе видела этот флакончик у них на вахте.

Тамара. Не фиалочница. Зато с легким доступом к сестриному ключу и с острым таким, завидущим ухом. Про цену она все слышала. А фиалку взяла — да полила по-огородному, с запасом, и блестку с ногтя в поддон обронила.

Дальше было уже дело техники. Я напросилась к Зое на чай — и аккурат на кухне, на холодильнике, в майонезном ведерке, обернутом газеткой, стояла она. Чемпионка. Пестрый лист с белой каймой ни с чем не спутаешь. Залитая до полусмерти, но живая.

Тамара и не запиралась особо. Разревелась, запричитала: хотела, мол, листочков нарезать, продать парочку, долг за газ закрыть, а потом вернуть — никто б и не узнал. «Заменила на точно такую же! Цветки один в один!»

— Цветки-то один в один, — вздохнула я. — А лист ты, Тамара, проглядела. Пестрый лист подделать нельзя.

Фиалку вернули Галине Тарасовне. Та устроила спектакль со слезами и обмороком в кресло (мягко, заранее примерившись). Пестролистную красоту отпоили, обсушили, выходили. На «Фиалковом вернисаже» она взяла первое место — а я свою скромную «Голубую лагуну» выставила вне конкурса и была совершенно счастлива.

Тамаре газ, кстати, оплатили всем клубом. По-соседски. Потому что долг за газ — это беда, а вот за чужой пестрый лист ты, голубушка, расплатись совестью.

Участковый Гена записал в блокнот: «цветок найден». И, по-моему, искренне не понял, из-за чего был весь сыр-бор.

А я понимаю. Из-за одного-единственного листа. Белая кайма по зеленому — будто молоком. Такое не подделаешь. Как и несходимость в честном отчете.

Марки я не собирала никогда.

Тридцать восемь лет просидела в окошке номер три на нашей увальской почте, и для меня марка — это то, что лижут (в смысле, слюнявят, конечно, теперь-то самоклейка) и шлепают на конверт. А не сокровище, над которым трясутся седые дядьки с лупами. Но раз уж зять подарил мне на пенсию загадочную свободу и целых пять будних дней в неделю, пришлось эту свободу чем-то занимать.

Вот Нелька из буфета и затащила меня на слет.

— Тонь, посиди за регистрацией, а? Я одна не разорвусь: и чай, и бланки. Люди-то приличные, не напьются.

Приличные. Ага.

Дом культуры «Маяк» у нас — здание геройское: построили при Хрущеве, красили при Брежневе, с тех пор только меняли лампочки и вахтершу. Пахнет там одинаково круглый год — пылью кулис, мастикой для полов и чем-то неуловимо столовским, будто за стенкой вечно варят компот. В малом зале по четвергам собирается клуб «Раритет». Марочники, монетчики, один дядька со значками. Человек пятнадцать, и все друг друга знают лет по сорок.

А в тот четверг был не просто клуб. Был слет. С гостями из области.

Главным гостем приехал Пал Палыч — божий одуванчик в костюме-тройке, с портфелем, прикованным к запястью цепочкой, честное слово, как у инкассатора. В портфеле — альбом. В альбоме — она. Синий Леваневский с надпечаткой.

Я в марках ноль, но тут даже я прониклась, потому что Эдуард Тимофеевич, председатель наш, объявил это таким голосом, будто привезли частицу луны:

— Товарищи. Сегодня вы увидите марку тридцать пятого года. Авиапочта. С надпечаткой. Их в мире — единицы. Единицы!

Единицы притихли и потянулись к столу.

Я сидела сбоку, за регистрационным столиком, и наблюдала — работа у меня была непыльная, галочки ставить. А наблюдать я умею; в окошке номер три за тридцать восемь лет насмотришься на людей так, что потом в любом угадаешь, врет он тебе про «отправлял заказным» или не отправлял.

И вот что я заметила сразу.

Марки они брали пинцетом.

Все. Каждый. Пал Палыч раскрыл альбом, и желающие подходили, кланялись над страницей, как над покойником, но пальцами — ни-ни. У каждого в нагрудном кармане торчал свой пинцетик, плоский такой, с лопаточками. Арнольд Генрихович, бывший географ, даже перчатки белые нацепил, как официант в кино. Тронуть марку пальцем у них — все равно что в суп чихнуть. Святотатство.

Это я запомнила. Пригодилось.

Публика собралась — хоть картину пиши.

Арнольд Генрихович — высокий, сухой, с бородкой клинышком и голосом, которым сорок лет пугал восьмиклассников. Он Пал Палыча терпеть не мог: у них с довоенных времен спор, чей экземпляр подлиннее. Весь слет он ходил кругами и ронял: «Ну-с, посмотрим, посмотрим. Надпечатка-то у вас смещена, батенька. Подозрительно смещена».

Эдуард Тимофеевич, председатель, — круглый, потный, с ключом от стеклянной витрины на шнурке на шее. Про него шептались, что он в долгах: гараж заложил, машину продал. Он все суетился, вытирал лоб платком и повторял: «Аккуратнее, товарищи, аккуратнее».

Нелька с чаем. Титан кипит, пряники тульские, сушки, конфеты «Цитрон» в вазочке — все как у людей.

И новенький. Валерий. Из Твери будто бы. Приехал в клуб месяц назад, представился коллекционером, всех обаял: пряников привез коробку, Нельке — коробку конфет, Эдуарду — коньячку. Улыбчивый, громкий, называл всех по имени-отчеству с первого раза. «Ах, Пал Палыч, какая честь! Ах, Арнольд Генрихович, наслышан!»

Мне он сразу не глянулся. Не знаю почему. Слишком гладкий. Как конверт без марки — вроде письмо, а чего-то не хватает.

Потом объявили чай.

Вот тут все и случилось.

Альбом Пал Палыч закрывать не стал — положил на стол открытым, на той самой странице, и отошел к титану за чашкой, портфель-то отцепил, цепочку размотал, устал старик держать. Все столпились у чая. Гомон, звон ложечек, Арнольд спорит с кем-то про зубцовку, Нелька кричит «кому покрепче». Минуты три толкучки. Или пять. Кто считал.

А когда Пал Палыч вернулся к столу с чашкой — он вдруг стал серого цвета. Медленно так посерел, как промокашка.

— Где… где она?

На странице зияла пустая клеточка.

Пусто.

Что тут началось — не передать. Пал Палыч схватился за сердце, Нелька кинулась за валидолом, Эдуард Тимофеевич завизжал тонким голосом, запер обе двери на свои ключи и объявил, что никто не выйдет, пока марка не найдется, хоть до утра сидите. Арнольд Генрихович побагровел и заявил, что его, заслуженного человека, обыскивать — унижение.

А я подумала: вот влипла. Хотела тихо галочки ставить.

Искать бросились все и сразу, без толку. Заглядывали под стол, трясли скатерть, перебирали пряники. Я тоже полезла под стол — ну а куда, все полезли. И, разумеется, зацепилась кофтой за гвоздь, дернулась, задела ногой ножку титана. Титан качнулся.

Кипяток.

Половина чая из крана хлынула на пол, вторая — мне на тапок. Я взвизгнула, выскочила из-под стола как пробка, и весь слет коллекционеров минуты две смотрел, как бывшая работница почты скачет на одной ноге посреди лужи. Триумф, прямо скажем.

Но пока я скакала — я думала.

Потому что мозги, в отличие от тапка, у меня не намокли.

Марку не могли вынести — двери заперты сразу, Эдуард успел. Значит, она в зале. На ком-то или спрятана. Обыскать всех Арнольд не дает, да и неловко — люди заслуженные. И тут я вспомнила про пинцет.

Марку, которую берут только пинцетом. Святыню, к которой пальцем не притронься.

И вспомнила еще одно — то, что видела мельком, краем глаза, через окошко своего опыта. Во время толкучки у титана Валерий из Твери стоял не у чая. Он на секундочку метнулся к столу — я решила, конфету взять из вазочки. И над альбомом он наклонился. И взял что-то.

Пальцами.

Большим и указательным, как сушку. Голой рукой. Я еще машинально отметила: ну и невежа, при всех — руками. А потом забыла, потому что титан.

Настоящий коллекционер скорее язык проглотит, чем тронет Леваневского пальцами. А этот — цап, как семечку. Потому что ему было плевать на марку как на сокровище. Ему нужна была ее цена. Весь этот месяц с пряниками и коньячком он входил в доверие, чтобы оказаться за этим столом в этот день.

Но где же она?

Валерий первым предложил вывернуть карманы. Громко, честно, с готовностью. Вывернул свои — пусто. И бумажник потряс, и пиджак распахнул. Чистенько. А вот альбом свой, который принес показать, он к общему досмотру не предложил ни разу. Чужие требовал листать — а свой держал под локтем. Толстенький такой альбомчик с дешевыми марками, гашеными копеечными.

Я дохромала до Эдуарда Тимофеевича и шепнула. Он сначала отмахнулся — мол, не до тебя, Антонина. Но я умею, когда надо, говорить голосом окошка номер три, тем самым, от которого очередь замолкает. Повторила.

Валерий услышал. И сделал глупость — потянулся к своему альбому, будто хотел прибрать.

— А ну стоять, — сказал Арнольд Генрихович. Восьмиклассники бы узнали этот тон.

Альбом раскрыли. На странице с копеечными гашеными, между двумя одинаковыми синими пятикопеечными, аккуратненько, под прозрачным кляссером, лежал он.

Синий Леваневский.

Прятать дорогое среди дешевого — умно. Кто ж будет разглядывать страницу с мусором? Да только Валерий, торопясь, сунул марку лицом вниз и чуть смазал уголок потной пальцевой лапой. Пал Палыч потом над этим смазанным уголком плакал, как над внуком. Но марка нашлась — целая, настоящая.

Валерий побелел, а дальше заторопился к двери, забыв, что заперто, и ткнулся в нее носом под общий вздох. Оказалось, никакой он не из Твери. Фамилию его уже знали в трех областях: входил в клубы, втирался, вынюхивал, где лежит дорогое, и в удобный момент — цап. На коллекционерах, людях доверчивых и увлеченных, он год паразитировал припеваючи.

Приехал участковый, Витя, мой бывший сосед, забрал гастролера. Пал Палыч ожил, пил валерьянку с чаем и целовал альбом. Арнольд Генрихович, враг его заклятый, вдруг расчувствовался, обнял старика и буркнул, что надпечатка, в общем-то, смещена в самый раз, не придерешься. Помирились. Эдуард Тимофеевич отпер двери и оттирал пол от моего чая до вечера.

А мне Нелька налила новую чашку — покрепче, с двойной заваркой — и спросила:

— Тонь, да как ты догадалась-то?

Я отхлебнула. Чай был горячий, пряник — черствоватый, тапок — мокрый.

— Да просто, — говорю. — Свой человек марку пинцетом берет. А вор — пальцами. Потому что для своего это сокровище, а для вора — деньги. Тридцать восемь лет в окошке, Неля. Я по рукам людей читаю не хуже вашего Пал Палыча — по его лупе.

Нелька засмеялась и подвинула мне вазочку с «Цитроном».

Марки я по-прежнему не собираю. Но на слет по четвергам теперь хожу. За регистрационный столик. Наблюдать.

Место, знаете ли, с хорошим обзором.

Народный театр «Маска» при Доме культуры «Текстильщик» — это, скажу я вам, явление. Тридцать лет на одной сцене, два прожектора, бархатный занавес, латаный с изнанки, и труппа, где каждый считает себя недооцененным гением.

Я в этом театре — суфлер. Нина Петровна, бывший бухгалтер «Сельхозтехники». Тридцать лет сводила дебет с кредитом, а на пенсии вот — сижу в фанерной будке у рампы и подсказываю забывчивым артистам их же слова. Работа тихая. Из будки, между прочим, видно все: и сцену, и первые ряды, и боковую дверь в закулисье.

Запомните про дверь. Пригодится.

Ставили мы к Новому году «Снежную королеву». Режиссер, Галина Аркадьевна, женщина с голосом начальника вокзала и сердцем, которое она прятала так тщательно, что мало кто в него верил, выдала на главную роль не приму нашу, Зою Васильевну, а новенькую — Аллу. Двадцать пять лет, талия, которую корсет обнимал без усилий, и глаза, в которых читалось: я тут ненадолго, я в областной еду.

Зоя Васильевна восприняла это... достойно. То есть молча. А молчание Зои Васильевны — это как тишина перед тем, как с крыши сойдет весь снег разом.

Корона. Вот с чего все началось.

Корону для Снежной королевы соорудили из картона, фольги и горячего клея — красота на три метра, разваливается на пять. Но Галина Аркадьевна, чтоб «сверкало по-настоящему», приколола спереди свою фамильную брошь. Серебро, сапфир — не сапфир, а что-то синее и дорогое на вид; досталась от матери, а той — еще от чьей-то матери. Брошь эта была гордостью Галины Аркадьевны и, как потом выяснилось, единственной по-настоящему ценной вещью во всем «Текстильщике».

На генеральной репетиции корона стояла в гримерке. На болванке, как положено. Алла в тот момент играла сцену в тронном зале — я ей весь монолог проговорила за кулисами, потому что текст она учила, судя по всему, в маршрутке.

А через двадцать минут корона оказалась на болванке. Без броши.

Дырочка от булавки — есть. Броши — нет.

Что тут началось, описывать не буду — у меня не роман ужасов. Галина Аркадьевна села на реквизитный трон и побелела под цвет бутафорского снега. Вызвали всех. Выстроили в коридоре, как на поверке.

Первой под подозрение попала, конечно, Алла. Логика железная, народная: новенькая, чужая, да еще и роль перехватила — значит, она. «Деньги ей нужны, в область собралась, вот и прихватила», — громче всех рассуждала Зоя Васильевна, и в голосе ее было столько сочувствия, что хотелось проверить карманы.

И надо же — брошь нашли. В Аллиной сумке, под пудреницей. Завернутую в конфетный фантик.

Алла заплакала. Галина Аркадьевна схватилась за валидол. А я... я на эту брошь смотрела и думала одну-единственную бухгалтерскую мысль: не сходится.

Понимаете, я человек простой. Цифры любят порядок, и я к порядку привыкла. А тут в балансе дырка.

Сумка Аллина весь вечер валялась в общей гримерке — ее хоть десять человек могли открыть. Воровать брошь, чтобы потом сунуть к себе же, под собственную пудреницу? Так даже у нас в «Сельхозтехнике» не воровали, а уж там умельцы были.

И фантик.

Брошь была завернута в обертку от «Мишки на севере». А «Мишку» в нашем театре жевал один человек. Всегда. Складывал фантики аккуратным квадратиком и оставлял где попало — на подоконнике, на гримерном столике, в суфлерской моей будке, куда заглядывал в антракте почесать языком. Зоя Васильевна. Больше никто этих мишек терпеть не мог — дорогие, и к зубам липнут.

Стоп. Не торопись, Нина. Это еще не доказательство. Это так — заусенец.

Теперь про дверь.

Боковая дверь в закулисье скрипит. Не скрипит — визжит, как кот, которому наступили на хвост; завхоз третий год обещает смазать и третий год не смазывает. Из суфлерской будки я этот визг слышу лучше, чем собственные мысли.

Пока Алла играла в тронном зале, пока я ей шептала ее же слова, дверь визгнула. Дважды. Туда — и обратно. А все актеры, занятые в сцене, были у меня перед глазами, на сцене. Значит, в закулисье в тот момент прошел кто-то, кого на сцене быть не должно.

Зоя Васильевна в той сцене не играла. Зоя Васильевна, по ее словам, сидела в буфете и пила чай с горя.

Пошла я в буфет. Люся, буфетчица, баба честная и до чужих дел жадная.

— Люсь, Зоя Васильевна у тебя чай брала?

— Брала. Стакан налила, рубль отдала и... — Люся сморщилась. — Да так и ушла. Стакан-то полный остался, холодный. Я его в раковину вылила. Чего, думаю, добру стоять.

Чай полный. Холодный. Нетронутый.

Сидела она, значит, в буфете. Как же.

Тут бы мне к Галине Аркадьевне и пойти. Но я же не ищейка, я бухгалтер — мне бумажка нужна, факт, вещдок. И понесло меня в гримерку — глянуть на ту болванку еще раз, при свете.

Лучше бы не несло.

Только я склонилась над короной, в коридоре — шаги. И голос Зои Васильевны. Я — что мне еще оставалось — нырнула в костюмерный шкаф, к мантиям, прямо в объятия Снежной королевы из полиэтилена и ваты.

А дверца-то, зараза, захлопнулась. И не открывается.

Сижу. Пахнет нафталином и чьим-то отчаянием. А в гримерку входит Зоя Васильевна — я в щелочку вижу — и вплывает с ней шлейф «Красной Москвы», духов, которые она на себя не брызгала, а, кажется, выливала. Этот запах в гримерке с утра стоял, хотя Зоя клялась, что ноги ее тут вечером не было.

Подошла она к зеркалу. Достала из рукава что-то, посмотрела на свет — синее блеснуло. Вторая брошь? Да нет, одна она. Та самая. А в сумку к Алле, выходит, подсунули... копию? Галина Аркадьевна потом призналась: была дешевенькая копия, стекляшка, для запасного реквизита. Вот ее-то и «нашли» у Аллы — чтоб та села, а настоящую Зоя приберегла себе.

Умно. Почти.

И тут я чихнула. Нафталин, что вы хотите.

Дверца шкафа, которая от меня не открывалась, от чиха распахнулась сама — и я выпала к ногам примы в облаке бутафорского снега, пенопластовых хлопьев и ватных клочьев, как Дед Мороз, которого выгнали с корпоратива.

— Зоя Васильевна, — говорю с пола, отплевываясь от ваты. — А брошь-то у вас в руке. Настоящая. А у Аллы в сумке — стекляшка в вашем фантике. «Мишка на севере». Их тут, кроме вас, никто не ест.

Зоя открыла рот. Закрыла. И знаете, даже тут не удержала роль — приложила руку к груди, будто в последнем акте.

Сбежались все. Галина Аркадьевна брошь свою узнала с первого взгляда — сапфир от стекляшки отличит и в темноте. А дальше Зоя Васильевна сделала то, чего я, честно, не ждала. Расплакалась. По-настоящему, не как на сцене.

— Тридцать лет, — говорит. — Тридцать лет я эту королеву играла. А теперь — бабка в свите, с подносом. Я не воровка. Я хотела... чтобы премьеру отменили. Чтобы она без короны осталась.

Брошь, кстати, она и красть-то толком не собиралась продавать. Так, назло. Назло — это у нас, у женщин определенного возраста и темперамента, бывает дороже денег.

Милицию не вызвали. Галина Аркадьевна — женщина с сердцем, которое все-таки есть, — махнула рукой. Брошь вернулась на корону. Аллу отпоили валерьянкой и буфетным чаем, на этот раз горячим.

А премьера состоялась.

Снежную королеву играла Алла — холодно, красиво, зал рыдал. В свите, с подносом, стояла Зоя Васильевна и играла так, что я из будки шептать забывала: эта бабка со свитой переигрывала всю сцену. Талант, что уж.

А я сидела в своей фанерной будке, слушала, как визжит несмазанная дверь, и думала: вот ведь. Тридцать лет дебет с кредитом сводила — и ни одной кражи не раскрыла. А тут один чих, один холодный чай, один фантик от «Мишки» — и баланс сошелся.

Надо завхозу сказать, чтоб дверь так и не смазывал. Пусть визжит. Мало ли.

Рыбалку я не понимаю. Совсем.

Сидеть на берегу, таращиться на поплавок и мерзнуть — по мне, это не отдых, а наказание без приговора. Но Коля мой без озера не живет, а я без Коли прожила тридцать восемь лет и притерпелась. Вот и выходит, что каждый август меня заносит под Заозерье, на озеро Тихое, где гремит — насколько вообще может греметь праздник с бидоном ухи и одной хрипатой колонкой — фестиваль рыбаков «Золотой сазан».

Зовут меня Нина Петровна. Сорок лет просидела в бухгалтерии на хлебозаводе, а бухгалтер, скажу я вам, это диагноз. Ты можешь уйти на пенсию, сдать печать и забыть пароль от 1С, но привычка сводить дебет с кредитом остается навсегда. Где-то что-то не сходится — и у меня под ребрами начинает ныть. Как зуб на погоду.

В то утро не сходилось многое.

Фестиваль устроили, как водится, на пологом берегу у старых ив. Столы из досок, транспарант, провисший посередине, будто ему тоже тяжко. Зоя из поселкового буфета торговала пирожками с рисом и яйцом — пирожки были горячие, а яйцо в них, судя по всему, помнило еще прошлый фестиваль. Председатель общества рыболовов, Семеныч, ходил важный, с рулеткой на поясе, как шериф. А главный приз — новенький лодочный мотор «Ветерок», укутанный в целлофан, — стоял на отдельном столике и блестел так, что на него молились все мужики поселка.

Правила простые: кто за ночь вытащит самого тяжелого сазана, тот и забирает мотор. Взвешивание в полдень. Судит Семеныч.

Я в этом всем участия не принимала. Я принимала солнце, термос и детектив в мягкой обложке. И еще, как выяснилось, грязевую ванну — потому что, пробираясь к Коле с бутербродами, я поскользнулась на чьей-то рассыпанной прикормке и съехала по глине прямо в камыши. Красиво. С оттяжкой. Пенсионерка, покоряющая берег методом тюленя.

Пока я отряхивалась, выуживала из декольте ряску и проклинала всех сазанов разом, мимо прошел он.

Витек.

Виктор, местный чемпион. Молодой, нахрапистый, с вечной ухмылкой человека, который уже все про вас решил. Он тащил к судейскому столу рюкзак. Большой, закрытый на молнию рюкзак. И вот тут бухгалтерская моя душа впервые дернулась, как рыба на крючке.

Потому что все остальные несли своих рыбин в садках, в ведрах, на кукане. Напоказ. Рыбак без хвастовства — это кот без усов, не бывает такого. А Витек нес улов в рюкзаке. Будто стеснялся. Или прятал.

— Чего вылупилась, теть Нин? — бросил он, не оборачиваясь. — Завидно?

Завидно мне не было. Было любопытно. А это, уж поверьте, куда опаснее.

У судейского стола собралась толпа. Семеныч торжественно расстегнул рюкзак, и оттуда — хоп — появился сазан. Красавец. Темно-золотой, пузатый, с хвостом как лопата. По рядам пошел гул.

— Одиннадцать двести! — объявил Семеныч, глядя на безмен. — Рекорд фестиваля, граждане!

Витек расплылся. Мотор уже, считай, урчал у него в лодке.

И только дед Матвей — сухонький старик, который рыбачит на Тихом с тех пор, как озеро еще было прудом, — покачал головой и сказал негромко, себе под нос:

— Не бывает.

— Чего не бывает? — вцепилась я. Я всегда вцепляюсь в тех, кто говорит «не бывает». Профессиональное.

— Сазан на одиннадцать кило — это метр с гаком, Петровна. Длинный, что твое весло. А этот? Короткий, тупорылый, как батон за восемнадцать копеек. Пузо есть, длины нет. — Матвей сплюнул шелуху от семечек. — Толстый не по росту. Так люди бывают. Рыбы — нет.

Вот оно. Первое, что не сошлось.

Я подошла ближе — якобы восхититься. И пока восхищалась, носом работала, как ищейка. От рыбы должно пахнуть рыбой: тиной, озером, холодной слизью. От этого сазана пахло. Но из-под рыбьего духа пробивалось другое. Машинное масло. Солидол. Тот самый запах, которым пропах весь Колин гараж и половина моей жизни.

И руки у Витька. Я глянула на его руки. Черные ободки под ногтями, въевшаяся в кожу чернота — не илистая, а железная, гаражная. Рыбу так не испачкаешь. А вот перебирая болты да гайки — запросто.

Третье не сошлось само, без моей помощи. Витек, единственный из всех участников, был сухой. Чистая футболка, сухие штаны, волосы причесаны. Остальные рыбаки после ночи на воде выглядели как утопленники на побывке — мокрые, облепленные, в тине по уши. А наш чемпион будто не на озере ночевал, а в гараже. С железом.

Стоп. С железом.

И тут в голове у меня щелкнуло — звонко, как арифмометр. Потому что еще вчера, у буфета, Зоя трещала на весь берег, жалуясь на Витькову жену: «Галка-то моя соседка, спать не дает! Витек ее всю ночь в гараже грохотал, железяками брякал, говорит — снасти чинил. Какие снасти в два часа ночи, ты мне скажи?»

Какие снасти. Вот именно.

Пока я складывала это все в столбик, толпа уже нашла себе виноватого. Но не того.

Виноватым назначили Эдика. Приезжий, городской, прикатил на черном джипе размером с мой огород. Снимал все на телефон, называл фестиваль «аутентичным контентом» и занял, между прочим, второе место с честным сазаном на семь кило. Народ зашептался: не иначе Эдик судью подмазал, деньгами хотел мотор купить, а Витек по справедливости обскакал. Городские, они ж все такие, им бы только нашего брата объегорить.

Ложный след. Я такие чую за версту. Слишком удобный виноватый — это как слишком круглая цифра в отчете: красиво, а значит, подрисовано.

— Семеныч, — говорю. — А давай-ка рыбку перевзвесим. Для порядка. И ножичек неси.

— Какой ножичек, Петровна, с ума сошла! — взвился Витек. — Чего портить-то?!

Вот тут он и выдал себя окончательно. Нормальный рыбак свою рекордную рыбу и выпотрошить даст, и сфотографировать в трех видах, и внукам потом сорок лет врать про то, как ее вываживал. А этот — трясется. Над рыбой, которую, казалось бы, и так уже выиграл.

Семеныч, царствие ему бюрократическое, порядок любил. Взял нож. Витек рванулся было к рюкзаку — но дед Матвей, божий одуванчик, неожиданно цепко ухватил его за рукав:

— Стой, мил человек. Пущай режут.

Семеныч вспорол сазану брюхо.

И на дощатый стол, звякнув, посыпались гайки. Болты. Шайбы. Горсть ржавого крепежа, аккуратно утрамбованного внутрь, чтоб не бренчал. Килограмма на три потянуло бы, не меньше. А разрез на брюхе — свежий, ровный — был наспех стянут рыболовной леской. Не кишками, не ничем природным. Леской. Той самой, 0,3, что у Витька на катушке.

Тишина повисла такая, что слышно было, как в бидоне остывает уха.

— Вот тебе и одиннадцать двести, — крякнул Матвей. — Три кила скобяного ряда. А сазан-то честный на восемь. Хороший сазан. Был бы второй, если б не жадность.

Витек стоял красный, как вареный рак, и открывал рот, будто сам превратился в выловленную рыбу. Ночью, значит, он в гараже набивал пойманного сазана железом из отцовского ящика — тем самым, что всю округу спать не давало. Чтоб вытянуть на рекорд. Чтоб забрать мотор. Жадность, она ведь не считает. Это у бухгалтеров профессиональное — считать. А у жуликов — наоборот.

Мотор, разумеется, присудили Эдику. Городской от неожиданности прослезился, пожал Матвею руку, а меня потом полчаса уговаривал «записать интервью для блога». Я отказалась. Не люблю камеры. В них у меня лицо как у налоговой на выездной проверке.

Витька пожалели. У нас же как: поругали, посмеялись, а потом Зоя сунула ему пирожок, Семеныч налил ухи, и к вечеру он уже сидел у костра и сам же первый травил, как «чуть всю область не обдурил». Мотор не достался, а байка — на всю жизнь. У нас этим и живут.

А я весь обратный путь отчищала с кофты озерную глину и думала: вот ведь. Сорок лет искала чужие ошибки в ведомостях, а на пенсии нашла их в сазаньем брюхе. От себя, выходит, не уедешь.

Коля, впрочем, остался недоволен.

— Из-за тебя, — ворчал он, — теперь каждую рыбу на фестивале будут вспарывать. Где романтика, Нина?

Романтика. Я посмотрела на свою загубленную кофту, на термос, на детектив, который так и не открыла, и подумала, что романтики мне и без озера хватает. Полное ведро.

С горкой.

Парикмахерскую «Локон» в нашем городке Медянка уважают все, у кого на голове хоть что-то растет. Я хожу туда по четвергам. Не столько за укладкой — волос у меня, честно говоря, осталось на полторы завивки, — сколько за воздухом. Тут пахнет лаком, палеными кончиками и чужими тайнами. Место, где женщина сидит полтора часа под колпаком-сушуаром, — это не место. Это исповедальня с феном.

Зовут меня Нина Павловна. Тридцать лет проработала бухгалтером на маслозаводе, а бухгалтер, скажу я вам, — это человек, который всю жизнь ищет, где спрятался один несчастный рубль. Привычка искать никуда не делась. Только теперь я ищу не рубли.

В тот четверг все началось с перстня.

Роза Марковна — дама видная, из бывших завучей, говорит так, будто диктует под запись. Пришла на химическую завивку. И перстень у нее — гранатовый, тяжелый, старинный, с историей длиннее очереди в собес. «От свекрови, — сообщила она на весь зал, — а той — от ее свекрови, а той — чуть ли не от самого купца Елисеева». Купца, я думаю, она приплела для солидности. Но перстень и правда был хорош: густо-красный, как варенье из терна, только в одном гнезде камушка не хватало — щербинка. Роза это гнездо вечно прикрывала пальцем.

— Велик он мне стал, — пожаловалась она Тамаре, усаживаясь. — Крутится. К ювелиру все собираюсь, размер убрать.

И сняла перстень. Положила в блюдечко у зеркала — то самое, куда обычно кидают заколки. Пошла к раковине мыть голову.

Вот тут запомните: перстень в блюдце. Роза у раковины. Время — половина двенадцатого.

А теперь смотрите, кто был в зале.

Тамара. Ветеран «Локона», работает тут с тех пор, как здесь еще была керосинная лавка (шучу, но недалеко от правды). Халат на ней с накладными карманами размером с почтовые сумки. Знает про город все и даже чуть больше, чем есть на самом деле.

Люся. Новенькая, лет двадцати трех, руки трясутся, глаза на мокром месте. Пришла месяц назад, и весь месяц ходит как в воду опущенная.

Витек. Муж хозяйки, мастер на все руки, в основном подметает и чинит то, что сам же вчера сломал. В тот момент как раз возил веником у зеркал.

Зоя Ивановна. Хозяйка. Носится с полотенцами, считает клиентов глазами кассового аппарата.

И я. Сижу под сушуаром, кудри сохну, вроде дремлю. Вроде.

Прошло минут десять. Или пятнадцать. Кто их считал под этим гудящим колпаком — там время течет, как мед из холодильника. Роза вернулась к зеркалу, потянулась к блюдечку.

— А где?..

Блюдце было пустое. Заколки — на месте. Перстня — нет.

Что тут началось.

Роза Марковна поднялась во весь свой завучевский рост и объявила, что без перстня отсюда не уйдет никто, включая пожарных, если те приедут. Зоя побледнела и стала предлагать «поискать спокойно». Витек на всякий случай перевернул совок с мусором прямо на пол — искал, честный человек. А Люся вдруг разрыдалась и выбежала в подсобку.

— Вот и вор, — веско сказала Тамара, кивая ей вслед. — Я сразу говорила: темная девка. Откуда взялась — неясно. И телефон новый купила на той неделе, сама хвасталась. На какие, спрашивается, шиши?

Зал загудел. Все посмотрели на дверь подсобки так, будто оттуда сейчас выйдет не Люся, а банда с ломами.

Логично же, да? Новенькая, нервная, при деньгах непонятного происхождения. Убегает и плачет. Я бы и сама поставила на Люсю рубль. Но бухгалтер — существо противное: он не верит первой строчке в балансе. Он лезет проверять.

Я вылезла из-под колпака (кудри — половина справа, половина торчком, вид как у одуванчика после дождя) и пошла в подсобку.

Люся сидела на ящике и ревела в кулак.

— Не брала я, — выдавила она. — Не брала, а никто не поверит.

— А чего тогда бегаешь и рыдаешь, как виноватая? — спросила я по-простому.

И она мне выложила. Оказалось, новенькой доверили дорогущий фен «Ровента», гордость салона, а она его вчера уронила и разбила. Спрятала обломки в свой шкафчик, боялась сказать Зое — а той хоть в глаза не смотри. Телефон же ей мать прислала, ко дню рождения, в рассрочку. Вот и весь темный капитал.

Я открыла шкафчик. Там, завернутый в старую наволочку, лежал бедолага-фен со свернутой шеей. Улика, честное слово. Только не та.

Люся отпадала.

Вышла я обратно в зал. Витек все еще ползал по полу. Зоя грызла ноготь. Роза стояла памятником самой себе. А Тамара — Тамара суетливо протирала свое рабочее место, хотя клиентов у нее в тот час не было. И одну руку держала в кармане халата. В том самом, с накладным карманом-сумкой.

Вот тут во мне что-то дернулось, как поплавок, когда карась пробует наживку.

Я стала вспоминать. Медленно, по порядку, как сводила когда-то дебет с кредитом.

Первое. Тамара принесла Розе чай. С лимоном, в блюдце. Хотя Роза чаю не просила — она вообще на завивке не пьет, боится расплескать на халат. Зачем чай? Чтобы подойти к столику. Чтобы оказаться руками у зеркала.

Второе. Тамара сама, первая, назначила вора — Люсю. Слишком быстро. Так торопится ткнуть пальцем только тот, кому очень нужно, чтобы палец не показал на него.

Третье. И это, знаете, добило. Пока все смотрели на дверь подсобки, я мельком глянула под ноги Тамаре — там, где она «протирала». И на полу, у самой ножки ее кресла, что-то краснело. Крохотное. Круглое.

Гранатик. Один-единственный выпавший камушек. Из той самой щербинки, из пустого гнезда.

Перстень был велик Розе и крутился. А по руке чужой, торопливой, прячущей его в глубокий карман, он и вовсе съехал — и последний расшатанный камень выскочил. Тамара его не заметила. А я заметила. Профессиональное: где потерялся один рубль, там ищи и всю недостачу.

Я подошла к раковине, взяла два мокрых полотенца и — самым сладким голосом:

— Тамарочка, помоги отжать, спина не гнется.

Отжимать полотенце одной рукой нельзя. Нужны обе.

Тамара замялась. Побагровела не хуже граната. И тянуть руку из кармана — ни в какую.

— Да ты чего, Нина Павловна, вон Витька попроси…

— Витек на полу заикой станет, если еще что найдет, — говорю. — А ты вынь руку-то. Вынь, вынь. И блюдечко покажи, куда чай наливала. Оно у тебя, часом, не под чайными ложками спрятано?

В зале стало тихо. Так тихо, что слышно было, как капает из недокрученного крана.

Тамара сдалась. Медленно вынула руку — и на ладони блеснул он. Гранатовый, тяжелый, с пустым гнездом-щербинкой.

— Я… я просто прибрать хотела, — забормотала она. — Чтоб не потерялся. Я б вернула.

— Через ювелира вернула бы, — вздохнула я. — У которого «размер убрать». Ты ж стояла рядом, когда Роза про ювелира говорила. И решила: а чего добру валяться в блюдечке, у бабы вон их сколько.

Потом, конечно, все выяснилось до копеечки. Внучка у Тамары замуж собиралась, на свадьбу деньги нужны были позарез, а перстень — вот он, лежит, ничей почти, велик хозяйке. Соблазн, он ведь не в кошельке живет. Он в блюдечке у зеркала.

Роза Марковна перстень свой прижала к груди и от волнения простила всех подряд — и Тамару, и Люсю, и даже Витька, который к тому времени рассыпал по всему полу еще и коробку бигуди.

Люсе Зоя фен, конечно, влепила в зарплату по частям, но с работы не выгнала — а после того четверга даже как-то потеплела к девчонке. Тамара уволилась сама, тихо, без скандала; говорят, уехала к той самой внучке. Свадьбу, надеюсь, сыграли без перстней с чужого пальца.

А я в тот день так и ушла с половиной укладки — одуванчик одуванчиком. Дома муж глянул и спросил, не в грозу ли меня носило.

— Хуже, Витя, — говорю. — В парикмахерскую.

Чай, между прочим, тот, с лимоном, так никто и не выпил. Остыл на столике. Впрочем, он и горячим был бы ни к чему — его же заваривали не для питья. Его заваривали как алиби.

Вот и весь мой четверг.

Гусей я уважаю. На расстоянии.

Вблизи они шипят, гадят и норовят цапнуть за палец, а я, между прочим, женщина немолодая и заслуженная — тридцать лет главбухом на молокозаводе, шутка ли. Но когда на нашей осенней ярмарке в райцентре Луговце пропал главный приз конкурса солений — тот самый племенной гусь Гоша, — мимо пройти я не смогла. Собиралась-то за капустой. А влипла, как всегда, во все сразу.

Начну по порядку.

Ярмарку «Осенины» у нас проводят каждый год на центральном рынке, аккурат когда огороды убраны и хвастаться уже нечем, кроме банок. Рынок наш — место особое. Тут все про всех знают раньше, чем оно случится. Кашлянешь в мясном ряду — к обеду в молочном уже обсуждают твое воспаление легких и кто тебя, дуру, простудил.

Главный приз в этом году был живой.

Фермер Степан Гаврилович, мужик основательный и молчаливый, как забор, пожертвовал на конкурс своего гуся. Не простого. Породистого, крупного, с серым дымчатым пером и оранжевыми лапами такого нахального цвета, будто их красили гуашью. Гоша. Гордость всего Степанова подворья. Директор рынка Пал Палыч на церемонии дарения аж прослезился — не то от умиления, не то от мысли, сколько за такого гуся дают на племя.

Я, кстати, все это сфотографировала. Веду, знаете ли, летопись для нашей рыночной стенгазеты «Прилавок» — хобби пенсионерки, не судите строго. Щелкнула Гошу на телефон: вот он в клетке, красавец, недовольно косит глазом, а на левом крыле — приметное белое пятно, будто кто краской брызнул. Запомните это пятно. Оно нам пригодится.

Поставили клетку в углу, под навесом, у самой подсобки. Сторож дядя Коля обещал приглядеть.

Наутро гусь пропал.

То есть — как пропал. Клетка на месте. Замочек цел, висит себе, не тронутый. А в клетке сидит гусь. Только — не Гоша.

Первой заголосила Люська, торговка медом. Женщина она громкая, характер — как ее же прошлогодний мед: густой, темный и с осадком. «Украли! — кричит на весь рынок. — Средь бела дня, вернее ночи, увели племенного! Это Колька-сторож, больше некому, он вчера опять был хорош!»

Дядя Коля стоял бледный. Ключи от подсобки, как выяснилось, он с вечера то ли посеял, то ли, по его версии, «положил на видное место, а оно возьми и спрячься». Народ загудел. Пал Палыч схватился за сердце и за телефон — звонить в милицию, которую у нас все по старинке зовут милицией, хотя вывеску давно сменили.

А я стояла и смотрела на гуся в клетке.

И вот что мне не давало покоя.

Вор ведь как поступает? Взял — и унес. Дырка, пустое место, следы бегства. А тут наоборот: одного унесли, а другого — принесли. Кто ж это, скажите на милость, крадет гуся и оставляет взамен другого, будто в библиотеке книжку меняет? Так воры не работают. Так работают только те, кому очень нужно, чтобы пропажу заметили не сразу.

Я достала телефон. Открыла вчерашний снимок.

Белое пятно на левом крыле. Оранжевые нахальные лапы.

Подошла к клетке — насколько позволяла моя храбрость, то есть шага на два. Гусь зашипел. Гусь был серый, крупный, породистый. Но крыло — чистое. Ни пятнышка. И лапы бледнее, желтоватые. Молодой, значит. Другой.

— Это не Гоша, — сказала я вслух.

— В смысле не Гоша? — Люська аж мед разливать перестала. — Гусь и гусь.

— Гусь да не тот, — говорю. — У Гоши на крыле метка была. Белая. У этого нет. И моложе он. Гошу подменили.

Тут бы мне и остановиться. Но нет — характер. Полезла я в подсобку смотреть, чем кормили. Пал Палыч отвлекся на приезжий наряд, дядя Коля отпаивался валерьянкой, а я — шасть за дверь.

Лучше бы не лезла.

В подсобке было темно, пахло прелой соломой и чем-то еще — комбикормом. Я нащупала мешок, а он возьми и осядь, и я вместе с ним — прямо в корыто. Мокрое. Холодное. Плащ мой новый, беж, куплен на пенсию с большим скрипом души, — весь в гусином, простите за подробность, наследии. И вот сижу я в корыте, а тут дверь скрип — входит Пал Палыч. Я — за бочку. Дышу через раз. Директор пошарил на полке, что-то сунул в карман, вздохнул тяжело и вышел. А я сидела и думала: интересные дела у нас на рынке, ох интересные.

Выбравшись (не спрашивайте как), я первым делом осмотрела мешок с кормом.

Полный. Почти нетронутый.

А ведь Гоша, по словам самого Степана Гавриловича, ел за троих — «как комбайн». За ночь такой гусь корыто выгреб бы дочиста. Этот же, молодой да пугливый, едва клюнул. Значит, в клетке подменыш сидит недавно. Со вчерашней ночи. А настоящего Гошу увели еще до того, как насыпали свежий корм.

Ложный след напрашивался сам: сторож. Пьяный, ключи потерял, дверь нараспашку — бери не хочу. Все на него и думали. Но, во-первых, зачем сторожу подменять гуся, а не просто спереть? А во-вторых, где б он раздобыл второго, породистого, среди ночи? В сельпо таких не продают.

Нет. Тут нужен был человек, у которого гусей — стадо. Который мог одного забрать, а другого, попроще, подставить. И который очень, очень не хотел расставаться со своим Гошей.

Я пошла искать Степана Гавриловича.

Нашла у его грузовика. Стоит, курит, глаза в землю. А в кузове, под старым тулупом, что-то беспокойно возится и недовольно — я бы даже сказала, знакомо — гогочет.

Подняла край тулупа.

Белое пятно на крыле. Оранжевые нахальные лапы.

Здравствуй, Гоша.

Степан Гаврилович крякнул, отвернулся и минуты две молчал. Потом сел на подножку, снял кепку и все рассказал.

Подарил он Гошу сгоряча. Жена подначила: «Расщедрись, Степан, покажи людям широту». Он и расщедрился, при всем народе, Пал Палыч слезу пустил, назад не отыграешь — засмеют. А ночью не спал. Ворочался. Гоша-то у него не приз — производитель. От него весь молодняк на подворье, вся, можно сказать, гусиная династия. Пятнадцать тысяч ему за такого предлагали — отказался. А тут отдай на конкурс, чтоб выиграла тетя Валя с капустой и гуся под Новый год — того... в духовку.

Вот он ночью и приехал. Ключи, кстати, дядя Коля не терял — Степан их с вечера тихонько прибрал с гвоздика, чтоб на сторожа не думали, а вышло наоборот. Гошу забрал, а взамен посадил молодого, из своих же, серого — авось не заметят, гусь и гусь. Не рассчитал на две вещи: на белое пятно и на въедливую пенсионерку с фотоаппаратом.

— Что ж вы, — говорю, — Степан Гаврилович, живого человека под подозрение подвели? Дядю Колю чуть в милицию не забрали.

Покраснел он до самой кепки. Стыдно мужику.

Кончилось все, как у нас водится, миром. Гошу Степан забрал по-честному — но взамен привез на конкурс мешок отборного зерна, два своих же гусака помоложе и клятвенно пообещал в следующем году поросенка. Пал Палыч, узнав, что чуть не подарил городу подменыша, только рукой махнул: «Живой приз — морока, в будущем году будем разыгрывать сервиз». Дяде Коле Люська в знак примирения выкатила банку меда — с осадком, но от души.

А подменыша, серого молодого гуся, я, представьте, забрала себе. Живет теперь у меня на даче, зовут Борькой, шипит на почтальона и на соседского кота Персика, который повадился ходить смотреть на него, как на телевизор.

Плащ, правда, так и не отстирался.

Но это, согласитесь, невеликая цена за раскрытое дело. Милиция, между прочим, приехала уже к шапочному разбору — записали, покивали, уехали. А народ на рынке еще неделю пересказывал, как Валентина Петровна по гусиному крылу вора вычислила.

Гусей я по-прежнему уважаю.

На расстоянии.

Баню у нас в Полынске уважают. Не то что в столицах, где потеют за деньги в мраморных катакомбах, — у нас все по-простому: четверг женский, вторник мужской, понедельник санитарный, и не суйся.

Я хожу тридцать лет. Сначала с мамой, потом с дочкой, теперь одна — дочка в области, звонит по воскресеньям и говорит, что баня антисанитария. Ну-ну. Антисанитария у нее в ванной, где плесень по углам, а тут пар, дуб и тетя Люда с веником; какая же это антисанитария.

Звать меня Нина Петровна. Тридцать лет отсидела в бухгалтерии молокозавода, вышла на пенсию, а привычка считать чужие копейки — осталась. Профессиональное. От нее, между прочим, и вся история.

В тот четверг народу набилось — не протолкнуться. Перед Троицей всегда так: все хотят чистыми да напаренными. Раздевалка гудела, как улей, которому наступили на леток.

Шкафчики у нас старые, еще те, деревянные, крашенные синей краской раз восемь поверх облупленного. Ключи — на бельевой резинке, вешаешь на щиколотку или на запястье, кто как привык. Номера выжжены и подтерты; на моем, например, «7» давно превратилась в загогулину.

Клавдия Ивановна пришла нарядная. То есть нарядная до бани — потом-то все одинаковые, в чем мать родила. Она у кассы, у самого окошечка, громко, на всю раздевалку:

— Ой, Верунь, ты только глянь, пенсию с утра принесли! Всю целиком! Я после баньки Кольке за дрова отдам, три куба привез, паразит, сырые, но куда деваться.

И — конверт. Толстенький такой конверт из-под открытки, а в нем вся ее пенсия, до копеечки. Сунула в сумку, сумку в тринадцатый шкафчик, щелкнула замком, резинку с ключом — на щиколотку. И пошла париться.

Я еще подумала: Клавдия, ну кто ж так орет про деньги в бане, где сорок пар ушей. Подумала — и забыла. Пар, он мысли выпаривает вместе с потом.

Парились долго. Хорошо парились.

Тетя Люда, банщица наша, — женщина-гора, руки как два окорока, — охаживала спины дубовым веником так, что визг стоял до потолка. Стонали, кряхтели, блаженствовали. Оксана, маникюрша новая, из города приехала к нам салон открывать, сидела на верхней полке, охала и жаловалась, что у нас «дикая температура». Городская. Ей бы полки помягче да пар пожиже.

Зинаида Тимофеевна, соседка Клавдии по площадке, все крутилась туда-сюда. То ей жарко, то холодно, то полотенце забыла. Выходила, возвращалась. Обычное дело — Зинаида и дома-то места себе не находит, вечно снует, языком мелет.

А потом Клавдия вышла из парилки, дошлепала до тринадцатого шкафчика, открыла своим ключом — и села на лавку. Тихо так села. Побелела вся, будто ее не в бане парили, а в снегу катали.

Конверта не было.

Сумка на месте. Кошелек с мелочью на месте. Гребешок, зеркальце, пузырек с корвалолом — все на месте. А конверта с пенсией — нет.

Что тут началось.

Шум, гам, кто-то заплакал за компанию, тетя Люда прибежала с ковшом наперевес, будто конверт можно было ковшом обратно призвать. Кассирша Вера божилась, что от кассы не отходила. Клавдия сидела и мелко тряслась, и я поняла, что если сейчас не взять дело в свои руки, эти сорок распаренных фурий разнесут баню по бревнышку.

— Тихо! — гаркнула я. Голос у меня после тридцати лет ругани с грузчиками поставленный. — Ключ у тебя, Клава, весь пар был на ноге?

— На ноге, Ниночка, вот те крест, не снимала!

— Шкафчик заперт был?

— Заперт! Я своим и открыла!

Вот и весь фокус. Заперто. Ключ на хозяйке. А денег — тю-тю.

Первой под раздачу попала, конечно, Оксана. Городская, чужая, только приехала — самое то для народного гнева. «Она! Больше некому! У нас сроду не крали, а как эта явилась…» Оксана сидела ни жива ни мертва, куталась в простыню и клялась, что дальше верхней полки не двигалась.

Я на нее посмотрела и засомневалась. Оксана и правда с полки почти не слезала — я ее оттуда, красную как рак, сама за руку стаскивала, когда ей поплохело от жары. Не она.

Значит, думаю. Раз шкафчик заперт, а ключ один и у хозяйки — либо второй ключ, либо…

Стоп.

Второй ключ. У тети Люды же есть запасной комплект, на гвоздике в ее каморке! Все это знали. И я, дура старая, чуть не ткнула пальцем в тетю Люду — а у той в этот день, слава богу, свидетелей человек тридцать: она из парилки не вылезала, всех подряд веником охаживала, отлучись она — заметили бы враз.

Не тетя Люда.

И тут я вспомнила. Недели две назад, тоже в четверг, тетя Клуша (не путать с Клавдией — это у нас Клавдия одна, а Клуша — прозвище Полины из хлебного) ругалась на всю раздевалку:

— Да что за замки такие безрукие! Я своим ключом соседний открыла, чуть чужие панталоны не уволокла!

Замки. Старые, дешевые, советские — таких по всей стране миллионы, и половина ключей друг к другу подходит. Мой седьмой, я точно знаю, открывает еще и двадцать первый; я раз проверила смеха ради.

Вот оно.

Вору не нужен был ключ от тринадцатого. Вору хватило своего — лишь бы номер оказался «родственный». Оставалось понять, кто знал, что в тринадцатом лежит целая пенсия, кто выходил из парилки один — и у кого шкафчик с «братским» замком.

— Зинаида Тимофеевна, — говорю я ласково-ласково, аж самой противно. — А ты у нас нынче в каком шкафчике?

— В… в тридцать первом, — говорит, а сама уже глазками — шмыг-шмыг.

Тринадцать. Тридцать один. Те же две цифры, местами поменяли. У таких замков это почти гарантия, что ключ подойдет.

— А выходила ты, Зина, из парилки сколько раз? Три? Четыре? То за полотенцем, то жарко, то холодно…

— Ну мало ли! Я непоседа!

— Непоседа, — киваю. — А скажи, отчего у тебя, непоседы, волосы сухие?

Тишина.

В бане тишина — вещь редкая и страшная. Все обернулись на Зинаиду. А у нее и вправду: макушка сухонькая, челка лежит волосок к волоску, будто и не парилась вовсе. И полотенце на плече — сложенное, сухое, ни разу не расстеленное. Женщина, которая четыре раза бегала «париться», а сама ни капли не вспотела.

Потому что бегала она не потеть.

Я подошла к тридцать первому шкафчику. Клавдия, не будь дура, дала мне свой тринадцатый ключ. Я вставила его в замок тридцать первого — и он повернулся. Мягонько так, будто всю жизнь тут и жил.

— Открывай сумку, Зина, — сказала тетя Люда, и ковш в ее руке смотрелся уже вполне убедительно.

Конверт лежал под Зинаидиным халатом, свернутый пополам. Толстенький. Из-под открытки. С пенсией — до копеечки, Клавдия пересчитала три раза, руки тряслись.

Зинаида ревела и оправдывалась. Дескать, у самой пенсия маленькая, а Клавдия вон орет про свою на всю баню, у Кольки дрова покупает, а Зинаиде и на уголь не хватает, и вообще искушение, бес попутал, простите, бабоньки.

Бабоньки прощать не спешили. Но в милицию не сдали — Полынск город маленький, тут все свои, а свои друг друга не сажают, свои друг друга стыдят так, что тюрьма покажется санаторием. Постановили: пенсию вернуть немедля, а Зинаиде год ходить в баню строго последней, когда вода уж чуть теплая. Народная кара.

Клавдия отдала Кольке за дрова. Дрова, правда, так и остались сырыми. Но это, как говорится, уже совсем другое расследование.

А Оксана-маникюрша, которую чуть не съели живьем, мне потом бесплатно ногти сделала. Красивые. Перламутровые.

Я теперь захожу к ней раз в месяц. И каждый раз проверяю: подходит ли ключ от моего шкафчика к соседнему.

Подходит. Вот ведь замки.

Голубей я не любила никогда. Пахнут, гадят, воркуют под окном в шесть утра — какая уж тут любовь. Но Аркадий Львович, сосед мой через забор, любил их за нас двоих, а может, и за весь наш переулок разом.

Переулок наш — это частный сектор за железнодорожным переездом, где заканчивается асфальт и начинается настоящая жизнь: куры, малина, белье на веревках и вечное «а вы слыхали?». Городок маленький. Тут если у кого корова отелилась — знают на другом конце раньше, чем сама корова успевает облизать теленка.

Меня зовут Валентина Тихоновна. Сорок лет учила детей биологии, потом вышла на пенсию, и с тех пор моя биология сводится в основном к прополке. Ну и к наблюдениям. Наблюдать я умею — привычка профессиональная.

Так вот. Граф.

Белый почтовый голубь, красавец, каких я, честно скажу, и на картинках-то видела нечасто. Аркадий Львович носился с ним, как с наследным принцем. И была у Графа завтра выставка — областная, в Твери, с судьями, с лентами, с денежными призами. Аркадий три ночи не спал, все гладил своего пернатого барина и приговаривал: «Ну, Граф, не подведи старика».

Граф подвел. Хотя, забегая вперед, скажу — не по своей вине.

Утром накануне выставки Аркадий Львович выскочил ко мне через дырку в заборе (была у нас такая дырка, для важных сообщений и для передачи огурцов) — белый сам, как его голубь.

— Валя. Нету. Украли.

Я чуть тяпку не выронила.

Пошли смотреть. Голубятня — сарайчик на два метра, аккуратный, крашеный, замок амбарный висит целехонький. Аркадий отпер. Внутри воркуют его сизари, топчутся, а на насесте, где всегда сидел Граф, — пусто. Только перо белое лежит. Одно.

— Замок целый, — говорю. — Окошко тоже. Как же его вынесли-то?

— А я почем знаю! — застонал сосед и сел прямо на порог, и заплакал, старый. Мне его до того жалко стало, что я, дура, тут же пообещала: найду.

Легко сказать.

Подозреваемых, если по-честному, набралось трое. Городок маленький, а завистников хватит на область.

Первый — Петр Кузьмич. Голубевод со стажем, сосед через два двора, мужик желчный, вечно недовольный. Он с Аркадием тридцать лет то дружил, то враждовал — как погода. На прошлой выставке взял второе место, а Аркадий — первое, и Петр Кузьмич с тех пор ходил, будто ему лимон под язык положили.

Второй — Славик, внук Аркадия. Балбес двадцати лет, вечно без денег, вечно с телефоном. Дед его любил без памяти, а Славик деда — по праздникам и когда надо занять. Про Графа он как-то обмолвился при мне: «Дед, да за него ж машину купить можно». Голодным глазом обмолвился, я запомнила.

И третья — Клавдия. Кошатница наша. Держала восемь котов, кормила еще дюжину дворовых, и голубей терпеть не могла — «летающие крысы», говорила. С Аркадием собачилась постоянно: то ее коты его грядки перекопают, то его голуби ее сметану со стола… ну, вы поняли.

Начала я, конечно, с самого простого. С пера.

Взяла его, покрутила. Белое, целое, чистое — не выдранное с кровью, а так, будто само выпало. Голубь, если его хватает кошка, теряет перья пучками, и не такие ровные. А это — линька. Обычное, мирное перо.

Но Клавдия про это не знала. И когда я к ней зашла — вроде за солью, а на самом деле поглядеть, — она сама первая забеспокоилась:

— Ты, Тихоновна, если насчет голубя, так мои коты ни при чем! Васька мой вообще на диване весь день, у него лапа больная!

Вот тебе и раз. Я про голубя еще слова не сказала, а она уже оправдывается. Оно, конечно, у нас новости летают быстрее самих голубей. Но осадочек, как говорится, остался.

Пошла я к Славику. Тот жевал бутерброд и на меня даже не поглядел толком.

— Теть Валь, да на что мне дедов голубь? Я его и в руки-то брать боюсь, он клюется.

Врал или нет — не поймешь. Но одно я приметила: денег у Славика вдруг завелось. Кроссовки новые, белые, светятся. Занял? Продал? Хм.

А теперь — про то, как я влипла.

Оставался Петр Кузьмич. К нему в лоб не пойдешь — выставит за калитку, и весь разговор. И решила я, старая перечница, подсмотреть. Двор у него за высоким забором, а голубятня в дальнем углу. Приволокла я к общей меже табуретку, встала, вытянулась на цыпочках — и в этот самый момент табуретка подо мной поехала.

Падала я красиво. В малинник. Головой вперед, ногами кверху, с воплем на весь переулок. Хорошо, малина мягкая. Плохо — колючая. Выбиралась минут десять, вся в царапинах и в чем-то, о чем приличная женщина вслух не говорит (голуби, будь они неладны, сидели на заборе прямо надо мной).

Но пока висела в этой малине вверх тормашками — увидела.

В голубятне Петра Кузьмича, среди его сизых и рябых, сидел белый голубь. Один-единственный белый. Граф.

Ага, думаю. Попался, ворюга.

Прибежала к Аркадию, все выложила. Тот схватил вилы (зачем вилы, спрашивается) и рванул к Петру Кузьмичу разбираться. Я — за ним, отбирать вилы. Собрался переулок. Клавдия с котом на руках, Славик с бутербродом, бабки от колонки. Цирк.

И вот тут я и остановилась. Потому что что-то не сходилось.

Замок. Целый замок.

Если Петр Кузьмич украл Графа — как он его вынес из запертой голубятни, не тронув замка? Через окошко? Оно с ладонь, голова не пролезет. Через крышу? Она гвоздями прибита. Прокопал подземный ход? Не смешите.

И тут меня стукнуло. Прямо как когда контрольную у отличника списывают, а ответ-то неверный.

— Стоп, — говорю. — Все стоп.

И спрашиваю Аркадия при всем честном народе:

— Аркадий Львович, а Граф у тебя откуда? Ты его с яйца вырастил?

Сосед аж запнулся.

— Нет… Весной купил. Взрослым уже. У… — и осекся.

— У Петра Кузьмича, — договорила я. — Купил у него весной. Так?

— Так.

Ну вот и вся ваша кража.

Почтовый голубь, дорогие мои, — птица особенная. Он всю жизнь возвращается туда, где вырос, где впервые расправил крылья. Это у него в голове намертво зашито, с птенцового возраста, — я это своим восьмиклассникам двадцать лет объясняла. Хоть за триста верст увези — вернется домой. А дом для голубя — не там, где новый хозяин, а там, где родное гнездо.

Граф родился у Петра Кузьмича. Вырос у него. А продали его Аркадию уже взрослым.

В то утро Аркадий чистил голубятню и, как всегда, приоткрыл летко — проветрить. На минутку. Граф и воспользовался. Вылетел, поднялся, огляделся — и полетел не куда попало, а домой. К Петру Кузьмичу. Инстинкт. Никакого замка ломать не надо, никаких воров. Птица просто вернулась к себе.

Перо на насесте — это он линял, оно и раньше там валялось. Клавдия с котами ни при чем. Славик — тоже (кроссовки, выяснилось, ему мать купила, я потом уточнила; вечно я на молодежь дурно думаю).

А Петр Кузьмич?

Вот тут самое интересное. Он ведь знал. Утром обнаружил в своей голубятне Графа — и промолчал. Потому что решил: завтра выставка, а голубь-то, считай, сам ко мне вернулся, судьба, знак — вот и выставлю его под своим именем, возьму первое место, которое мне тридцать лет не дается.

Когда я это вслух сказала, Петр Кузьмич покраснел, как тот малинник. И выдал себя окончательно:

— Да он же у меня родился! Мой он по крови!

— По крови, может, и твой, — говорю. — А по чеку и по совести — Аркадия Львовича. И совесть, Петя, штука такая: она к тебе не прилетит, как голубь. Ее растить надо.

Весь переулок ахнул и захлопал. Клавдия даже кота от восторга уронила.

Графа вернули. Аркадий Львович на выставку съездил — и взял-таки первое место, и ленту привез, и приз, и три дня всех у колонки этим призом попрекал. Петру Кузьмичу руки не подавал ровно неделю, а на восьмой день сам понес ему банку огурцов через нашу дырку в заборе. Помирились. У нас всегда так: поругаются насмерть, а зимой вместе снег чистят.

А меня Аркадий с тех пор зовет не иначе как «мой личный сыщик» и норовит на каждый праздник подарить голубя. Живого.

Не надо мне голубя. Я их, если честно, до сих пор не люблю.

Но теперь хоть уважаю. Умеют же, паразиты, находить дорогу домой. Не то что некоторые люди — к собственной совести.