Тринадцатый шкафчик

Баню у нас в Полынске уважают. Не то что в столицах, где потеют за деньги в мраморных катакомбах, — у нас все по-простому: четверг женский, вторник мужской, понедельник санитарный, и не суйся.

Я хожу тридцать лет. Сначала с мамой, потом с дочкой, теперь одна — дочка в области, звонит по воскресеньям и говорит, что баня антисанитария. Ну-ну. Антисанитария у нее в ванной, где плесень по углам, а тут пар, дуб и тетя Люда с веником; какая же это антисанитария.

Звать меня Нина Петровна. Тридцать лет отсидела в бухгалтерии молокозавода, вышла на пенсию, а привычка считать чужие копейки — осталась. Профессиональное. От нее, между прочим, и вся история.

В тот четверг народу набилось — не протолкнуться. Перед Троицей всегда так: все хотят чистыми да напаренными. Раздевалка гудела, как улей, которому наступили на леток.

Шкафчики у нас старые, еще те, деревянные, крашенные синей краской раз восемь поверх облупленного. Ключи — на бельевой резинке, вешаешь на щиколотку или на запястье, кто как привык. Номера выжжены и подтерты; на моем, например, «7» давно превратилась в загогулину.

Клавдия Ивановна пришла нарядная. То есть нарядная до бани — потом-то все одинаковые, в чем мать родила. Она у кассы, у самого окошечка, громко, на всю раздевалку:

— Ой, Верунь, ты только глянь, пенсию с утра принесли! Всю целиком! Я после баньки Кольке за дрова отдам, три куба привез, паразит, сырые, но куда деваться.

И — конверт. Толстенький такой конверт из-под открытки, а в нем вся ее пенсия, до копеечки. Сунула в сумку, сумку в тринадцатый шкафчик, щелкнула замком, резинку с ключом — на щиколотку. И пошла париться.

Я еще подумала: Клавдия, ну кто ж так орет про деньги в бане, где сорок пар ушей. Подумала — и забыла. Пар, он мысли выпаривает вместе с потом.

Парились долго. Хорошо парились.

Тетя Люда, банщица наша, — женщина-гора, руки как два окорока, — охаживала спины дубовым веником так, что визг стоял до потолка. Стонали, кряхтели, блаженствовали. Оксана, маникюрша новая, из города приехала к нам салон открывать, сидела на верхней полке, охала и жаловалась, что у нас «дикая температура». Городская. Ей бы полки помягче да пар пожиже.

Зинаида Тимофеевна, соседка Клавдии по площадке, все крутилась туда-сюда. То ей жарко, то холодно, то полотенце забыла. Выходила, возвращалась. Обычное дело — Зинаида и дома-то места себе не находит, вечно снует, языком мелет.

А потом Клавдия вышла из парилки, дошлепала до тринадцатого шкафчика, открыла своим ключом — и села на лавку. Тихо так села. Побелела вся, будто ее не в бане парили, а в снегу катали.

Конверта не было.

Сумка на месте. Кошелек с мелочью на месте. Гребешок, зеркальце, пузырек с корвалолом — все на месте. А конверта с пенсией — нет.

Что тут началось.

Шум, гам, кто-то заплакал за компанию, тетя Люда прибежала с ковшом наперевес, будто конверт можно было ковшом обратно призвать. Кассирша Вера божилась, что от кассы не отходила. Клавдия сидела и мелко тряслась, и я поняла, что если сейчас не взять дело в свои руки, эти сорок распаренных фурий разнесут баню по бревнышку.

— Тихо! — гаркнула я. Голос у меня после тридцати лет ругани с грузчиками поставленный. — Ключ у тебя, Клава, весь пар был на ноге?

— На ноге, Ниночка, вот те крест, не снимала!

— Шкафчик заперт был?

— Заперт! Я своим и открыла!

Вот и весь фокус. Заперто. Ключ на хозяйке. А денег — тю-тю.

Первой под раздачу попала, конечно, Оксана. Городская, чужая, только приехала — самое то для народного гнева. «Она! Больше некому! У нас сроду не крали, а как эта явилась…» Оксана сидела ни жива ни мертва, куталась в простыню и клялась, что дальше верхней полки не двигалась.

Я на нее посмотрела и засомневалась. Оксана и правда с полки почти не слезала — я ее оттуда, красную как рак, сама за руку стаскивала, когда ей поплохело от жары. Не она.

Значит, думаю. Раз шкафчик заперт, а ключ один и у хозяйки — либо второй ключ, либо…

Стоп.

Второй ключ. У тети Люды же есть запасной комплект, на гвоздике в ее каморке! Все это знали. И я, дура старая, чуть не ткнула пальцем в тетю Люду — а у той в этот день, слава богу, свидетелей человек тридцать: она из парилки не вылезала, всех подряд веником охаживала, отлучись она — заметили бы враз.

Не тетя Люда.

И тут я вспомнила. Недели две назад, тоже в четверг, тетя Клуша (не путать с Клавдией — это у нас Клавдия одна, а Клуша — прозвище Полины из хлебного) ругалась на всю раздевалку:

— Да что за замки такие безрукие! Я своим ключом соседний открыла, чуть чужие панталоны не уволокла!

Замки. Старые, дешевые, советские — таких по всей стране миллионы, и половина ключей друг к другу подходит. Мой седьмой, я точно знаю, открывает еще и двадцать первый; я раз проверила смеха ради.

Вот оно.

Вору не нужен был ключ от тринадцатого. Вору хватило своего — лишь бы номер оказался «родственный». Оставалось понять, кто знал, что в тринадцатом лежит целая пенсия, кто выходил из парилки один — и у кого шкафчик с «братским» замком.

— Зинаида Тимофеевна, — говорю я ласково-ласково, аж самой противно. — А ты у нас нынче в каком шкафчике?

— В… в тридцать первом, — говорит, а сама уже глазками — шмыг-шмыг.

Тринадцать. Тридцать один. Те же две цифры, местами поменяли. У таких замков это почти гарантия, что ключ подойдет.

— А выходила ты, Зина, из парилки сколько раз? Три? Четыре? То за полотенцем, то жарко, то холодно…

— Ну мало ли! Я непоседа!

— Непоседа, — киваю. — А скажи, отчего у тебя, непоседы, волосы сухие?

Тишина.

В бане тишина — вещь редкая и страшная. Все обернулись на Зинаиду. А у нее и вправду: макушка сухонькая, челка лежит волосок к волоску, будто и не парилась вовсе. И полотенце на плече — сложенное, сухое, ни разу не расстеленное. Женщина, которая четыре раза бегала «париться», а сама ни капли не вспотела.

Потому что бегала она не потеть.

Я подошла к тридцать первому шкафчику. Клавдия, не будь дура, дала мне свой тринадцатый ключ. Я вставила его в замок тридцать первого — и он повернулся. Мягонько так, будто всю жизнь тут и жил.

— Открывай сумку, Зина, — сказала тетя Люда, и ковш в ее руке смотрелся уже вполне убедительно.

Конверт лежал под Зинаидиным халатом, свернутый пополам. Толстенький. Из-под открытки. С пенсией — до копеечки, Клавдия пересчитала три раза, руки тряслись.

Зинаида ревела и оправдывалась. Дескать, у самой пенсия маленькая, а Клавдия вон орет про свою на всю баню, у Кольки дрова покупает, а Зинаиде и на уголь не хватает, и вообще искушение, бес попутал, простите, бабоньки.

Бабоньки прощать не спешили. Но в милицию не сдали — Полынск город маленький, тут все свои, а свои друг друга не сажают, свои друг друга стыдят так, что тюрьма покажется санаторием. Постановили: пенсию вернуть немедля, а Зинаиде год ходить в баню строго последней, когда вода уж чуть теплая. Народная кара.

Клавдия отдала Кольке за дрова. Дрова, правда, так и остались сырыми. Но это, как говорится, уже совсем другое расследование.

А Оксана-маникюрша, которую чуть не съели живьем, мне потом бесплатно ногти сделала. Красивые. Перламутровые.

Я теперь захожу к ней раз в месяц. И каждый раз проверяю: подходит ли ключ от моего шкафчика к соседнему.

Подходит. Вот ведь замки.