Лента контента

Среди записей о многочисленных делах моего друга мистера Шерлока Холмса имеется одно, которое я долго откладывал, не зная, вправе ли предавать его огласке. Тридцать лет прошло. Пора.

Дело началось в ноябре — точную дату я запомнил, потому что утром в тот день сломался замок на моем саквояже и я, раздраженный, возился с ним добрых полчаса, прежде чем спуститься к завтраку. Холмс сидел у камина в своем любимом кресле. На коленях — утренняя «Таймс», но он не читал. Смотрел на угли.

— Уотсон, — сказал он, не поворачивая головы. — Ваш саквояж. Петли?

— Замок, — буркнул я.

— Замок, — повторил он с такой интонацией, словно это слово его позабавило. — Вам будет интересно узнать, что у нас гость. Через четыре минуты.

Я подошел к окну. Бейкер-стрит была пуста. Ну, почти — извозчик на дальнем углу, мальчишка-газетчик, две дамы с зонтиками. Никого, кто выглядел бы как клиент.

— Четыре минуты, Холмс? Откуда такая точность?

Он развернул газету и ткнул пальцем. Объявление. Маленькое, набранное мелким шрифтом в разделе частных извещений: «М.Х. — ваша просьба будет исполнена. Приду в 10:15. Г.» Я посмотрел на каминные часы. 10:11.

Ровно в 10:15 — секунда в секунду, я проверил по своим карманным часам — миссис Хадсон ввела невысокого человека с впалыми щеками и пронзительно голубыми глазами. Одет аккуратно, но не богато; пальто хорошего покроя, однако потертое на обшлагах. В левой руке — шляпа-котелок, в правой — маленькая коробочка из темного дерева.

— Мистер Гилрой, — сказал Холмс.

Человек вздрогнул.

— Вы меня знаете?

— Я знаю ваше объявление, — ответил Холмс, — а значит, знаю и вас. Садитесь. Уотсон, будьте добры, закройте дверь.

Гилрой сел. Коробочку поставил на колени, обхватив ее обеими руками. Пальцы у него были тонкие, с въевшейся в кожу чернотой — нет, не чернота; что-то вроде латунной пыли, мелкой, как пудра.

— Часовщик, — произнес я вслух, не подумав.

— Разумеется, часовщик, — подтвердил Холмс с легким раздражением, будто я указал на очевидное. Впрочем, так оно и было. — Часовщик с Портобелло-роуд, работающий по преимуществу с механизмами карманного типа, левша по рождению, но переученный — отсюда характерная мозоль на среднем пальце правой руки. Вдовец. Не курит. Завтракал сегодня, но не обедал вчера.

Гилрой побледнел.

— Мистер Холмс, я пришел не для того, чтобы вы читали меня как газету. Мне нужна помощь. Мне... — он запнулся. Посмотрел на коробочку. — Мне нужно, чтобы вы нашли человека, который украл из этих часов — время.

Тишина.

Я, признаюсь, решил, что он сумасшедший. Холмс — нет. Холмс подался вперед, и в его глазах зажегся тот самый огонек, который я видел только в минуты подлинного интеллектуального возбуждения.

— Продолжайте.

Гилрой открыл коробочку. Внутри — карманные часы. Прекрасная работа: золотой корпус с гравировкой, цепочка из мелких звеньев. Он раскрыл крышку. Часы шли. Стрелки двигались. Но циферблат — циферблат был пуст. Ни одной цифры. Ни римской, ни арабской. Гладкая эмаль, белая, без единого знака.

— Вчера цифры были на месте, — сказал часовщик. — Я закрыл мастерскую в семь, запер часы в сейф. Сейф не вскрыт. Утром открыл — вот.

— Химическое воздействие? — спросил я. — Кислота?

— Доктор, я сорок лет работаю с часами. Это не кислота. Краска не стерта, не растворена — ее нет. Как если бы цифр не наносили вовсе. Но я сам, своими руками — понимаете? — я сам расписывал этот циферблат в августе.

Холмс взял часы, поднес к свету, прищурился. Достал лупу.

Минута прошла. Две.

— Гилрой, — сказал он наконец, — это не единственные часы, не правда ли?

Часовщик тяжело кивнул.

— Три пары за последний месяц. Все — из сейфа. Все — одинаково. Стрелки ходят, механизм в порядке, а циферблат — чист.

— И вы никому не сказали.

— Кому? — Гилрой криво усмехнулся. — Полиции? «Извините, инспектор, у меня кто-то крадет цифры с часов?» Меня б упекли в Бедлам к обеду.

Холмс отложил лупу. Встал. Прошелся к окну и обратно — два шага туда, два обратно, его обычный маршрут, когда он думал.

— Вы принесли мне задачу, мистер Гилрой. Настоящую задачу. Я возьмусь.

***

Мастерская Гилроя располагалась в подвальном помещении. Ступени вниз, низкая дверь — Холмс пригнулся, я стукнулся лбом. Внутри пахло металлом, маслом и чем-то еще — не сразу разберешь. Воск, пожалуй; он использовал восковые свечи для тонкой работы, хотя газовый рожок тоже имелся.

Сейф стоял в углу. Обычный сейф, Chubb, добротный, но не из дорогих. Холмс осмотрел его с тщательностью хирурга, ощупал петли, замочную скважину, повертел ключ.

— Никаких следов взлома, — констатировал он. — Ключ один?

— Один. Всегда при мне, на цепочке. — Гилрой показал.

— А ночью?

— Под подушкой. Я сплю наверху, комната прямо над мастерской.

Холмс опустился на корточки перед сейфом. Молчал. Провел пальцем по полу рядом — собрал пыль, поднес к носу, лизнул. Я давно перестал удивляться этой его привычке, хотя каждый раз слегка морщился.

— Мышьяк, — сказал он.

— Что?! — воскликнул Гилрой.

— Нет-нет, не в опасной концентрации. Следовые количества. В пыли. Любопытно. — Он выпрямился. — Скажите, Гилрой, у вас есть соседи? Кто занимает помещение справа?

— Справа? Бакалейная лавка мистера Поттса. Он торгует лет двадцать, безобиднейший человек...

— А слева?

— Слева пусто. Было пусто. С позапрошлого месяца там обосновался какой-то... — часовщик наморщил лоб, — фотограф, кажется. Или аптекарь. Я его почти не видел. Странный тип: приходит поздно, уходит рано.

Холмс посмотрел на меня. Я уже знал этот взгляд.

— Уотсон, прогуляемся к загадочному соседу?

Помещение слева было заперто. Я постучал — безответно. Холмс, появившийся рядом (я не слышал его шагов; проклятые резиновые подошвы), достал из кармана набор отмычек. Через двенадцать секунд — я считал — замок щелкнул.

Внутри было... странно. Вот единственное слово, которое приходит на ум. Комната, залитая красноватым светом. Штор нет. Свет шел от конструкции на столе — стекло, металл, провода, нечто среднее между телеграфным аппаратом и бредом сумасшедшего инженера. В центре — линза, направленная на стену. А на стене — цифры. Римские. Двенадцать штук, по кругу, как на циферблате. Они мерцали, дрожали, казались живыми.

— Бог мой, — прошептал я.

— Оставьте Бога, — ответил Холмс. — Это оптика.

Он подошел к конструкции и начал ее разбирать — не руками, глазами. Через минуту объяснил. И все, как всегда у Холмса, оказалось до обидного рациональным.

Сосед, некий Джеймс Моттрам (визитные карточки в ящике стола), был не фотографом и не аптекарем, а изобретателем-неудачником, который разработал способ переносить изображение с одной поверхности на другую при помощи света и химического состава, содержавшего следы мышьяка. Проще говоря — «снять» краску с предмета и «спроецировать» на другую поверхность. Грубо, несовершенно, но работающе: через стену, через микроскопические отверстия, которые он просверлил между своим помещением и мастерской Гилроя.

— Но зачем? — не понимал часовщик. — Зачем красть цифры с часов?

— Не красть, — поправил Холмс. — Переносить. Моттрам не вор в привычном смысле. Он одержимый. Он создает... — Холмс кивнул на стену с мерцающими цифрами, — произведение. Или, по крайней мере, считает, что создает.

Моттрама мы нашли вечером, в пабе на углу Вестборн-Гроув. Нервный человек лет тридцати пяти, с ожогами на пальцах и горящими — без метафоры — глазами. Он не сопротивлялся. Он был рад. Он хотел, чтобы кто-нибудь увидел.

— Понимаете, — говорил он, пока Лестрейд защелкивал наручники (с некоторым недоумением, ибо статья обвинения выглядела, мягко говоря, экзотично), — время — это не абстракция. Время — это символы. Снимите символы — и время остановится. Я почти доказал. Еще немного...

— Время не остановилось, — заметил я.

— Стрелки-то ходят! — воскликнул Моттрам с видом человека, которому указали на трагический изъян его теории. — Стрелки... да. Это проблема. Нужно снять и стрелки.

Холмс стоял чуть в стороне, засунув руки в карманы. На его лице — или мне показалось? — мелькнуло что-то похожее на сочувствие. Он быстро отвернулся.

***

Уже в кэбе, по дороге домой, я спросил:

— Вы пожалели его?

Молчание.

— Холмс?

— Знаете, Уотсон, что отличает гения от безумца?

— Результат?

— Аудитория, — сказал Холмс и замолчал до самой Бейкер-стрит.

Я долго колебался, стоит ли вносить эту историю в мои записки. Холмс, без сомнения, был бы против — не из скромности, а из какого-то странного, чисто кошачьего чувства собственности: он предпочитал хранить свои ранние дела как скупец хранит монеты — в темноте и тишине, подальше от чужих глаз. Но Холмс не перечитает. Не в этот раз.

Март 1882 года выдался паршивым. Рана в плече, привезённая из Афганистана, ныла к перемене погоды, а погода в том марте менялась так часто, будто сам Господь Бог не мог определиться с сезоном. Я коротал дни за газетами. Холмс — за опытами. Мы существовали в тихом параллельном соседстве, и я уже начал думать, что после истории с Джефферсоном Хоупом он потерял интерес к сыскному делу.

Ничего подобного.

В четверг — числа я не помню, записная книжка тех лет давно утрачена — в нашу гостиную на Бейкер-стрит поднялась женщина лет тридцати пяти, в тёмном платье с высоким воротником и в перчатках, которые она не сняла за всё время визита. Это я запомнил отчётливо; перчатки. Коричневые, лайковые, слишком хорошие для её платья.

— Миссис Ирвин, — представилась она, и голос у неё был ровный, без дрожи, как у человека, который уже перешагнул через свой страх и теперь просто делает то, что должен. — Я служу гувернанткой в доме мистера Эдварда Пратта, торговца шёлком. Арлингтон-роуд, Кэмден.

Холмс не шевельнулся в кресле. Даже не открыл глаз. Я уже хотел было извиниться за его манеры, но он заговорил:

— Вы левша, миссис Ирвин. Вдова. Прежде жили значительно лучше. В дом мистера Пратта поступили не более четырёх месяцев назад и уже подумываете уйти — но не уходите. Почему?

Она побледнела.

— Потому что мне некуда, — сказала она просто.

— Разумеется. Продолжайте.

История, которую она рассказала, была — как бы это выразить — негромкой. Не было в ней ни крови, ни выстрелов, ни гончих на болотах. Мистер Пратт, вдовец пятидесяти двух лет, отец двух дочерей, последние шесть недель получал жёлтые конверты. Конверты без обратного адреса, без марки — кто-то просовывал их под дверь рано утром, до прихода прислуги. Внутри — чистая бумага. Ни слова. Ни знака.

— Пустая бумага? — переспросил я.

— Совершенно пустая, доктор Ватсон. Я сама держала её на свет — ничего.

Холмс наконец открыл глаза.

— Сколько конвертов?

— Семь. Каждый понедельник.

— И что пропадает после каждого?

Миссис Ирвин вздрогнула. Заметно — всем телом, от плеч до кончиков тех самых лайковых перчаток.

— Откуда вы...

— У вас на среднем пальце правой руки — вы левша, стало быть, на рабочей руке — свежая мозоль от ключа. Большого ключа. Вы стали запирать что-то, чего раньше не запирали. Значит, из дома пропадают вещи, и вы, как ответственное лицо, пытаетесь это предотвратить. Что именно?

— Серебро, — сказала она. — Столовое серебро. После каждого конверта — ровно один предмет. Ложка, вилка, нож, солонка... Полиция считает, что это кухарка.

— Полиция, — Холмс произнёс это слово так, словно выплёвывал виноградную косточку. — Естественно. А кухарка?

— Клянётся, что не брала. Я ей верю.

— Почему?

— Потому что пропажи начались с конвертами. Не раньше. Кухарка служит в доме девять лет.

Что-то дёрнулось в лице Холмса — не улыбка, нет; скорее то выражение, которое появляется у охотничьей собаки, когда она берёт след. Он встал, подошёл к окну, постоял спиной к нам секунд двадцать. Или тридцать. Кто считал.

— Конверты вы принесли?

— Один. Последний.

Она достала из ридикюля конверт — действительно жёлтый, дешёвой бумаги, без надписей. Холмс взял его, поднёс к носу, понюхал. Вытащил лист — обычную писчую бумагу, чистую с обеих сторон.

— Ватсон, будьте добры, зажгите спиртовку.

Я повиновался. Холмс поднёс лист к огню — не вплотную, на расстоянии трёх-четырёх дюймов — и медленно повёл им над пламенем. Секунд через тридцать на бумаге начали проступать буквы. Коричневатые, неровные, написанные чем-то вроде лукового сока или разбавленного молока.

«ВО ВТОРНИК. БУФЕТ В СТОЛОВОЙ. ТРЕТИЙ ЯЩИК СПРАВА.»

Миссис Ирвин прижала руку ко рту.

— Инструкция, — сказал Холмс с холодным удовлетворением. — Кто-то даёт указания вашему вору. Вопрос — кому и, главное, зачем так сложно. Серебро? Ерунда. Столовое серебро мистера Пратта не стоит и пятой части подобных усилий. Нет, миссис Ирвин. Тут не серебро. Тут что-то другое.

Он повернулся ко мне.

— Ватсон, отложите газету. Мы едем в Кэмден.

Дом на Арлингтон-роуд оказался основательным, но мрачноватым — из тех кирпичных лондонских домов, которые выглядят так, будто построены не для жизни, а для хранения чего-то. Дождь начался, пока мы шли от кэба к двери. Мелкий, злой, мартовский — из тех, которые не столько мочат, сколько оскорбляют.

Мистер Пратт принял нас в кабинете. Грузный человек с рыхлым лицом и бакенбардами, которые, по моему впечатлению, должны были компенсировать отсутствие подбородка. Он был раздражён.

— Я не звал никакого детектива, — заявил он сразу. — Это всё Ирвин. Женская нервозность. Кухарка ворует ложки — обычная история.

Холмс не стал спорить. Он вообще не стал с ним разговаривать — что, признаться, показалось мне тогда верхом невежливости. Вместо этого он попросил осмотреть дом.

Мы прошли комнаты одну за другой. Холмс трогал стены. Простукивал панели. Опустился на четвереньки в коридоре второго этажа и принялся разглядывать плинтус через увеличительное стекло. Я стоял рядом и чувствовал себя идиотом — ощущение, к которому впоследствии привык, но тогда ещё нет.

— Здесь, — сказал он вдруг.

Он ткнул пальцем в стену. Точнее — в узкую щель между двумя панелями обшивки.

— Видите? Свежие царапины. Кто-то регулярно сдвигает эту панель. За ней — полость. Старые дома полны таких пустот; строители прошлого века были практичными людьми.

Он надавил — панель подалась. За ней обнаружилось пространство шириной в полтора фута и высотой в рост человека; что-то вроде вертикального шкафа между стенами. Внутри — пусто. Только пыль. И следы ног.

— Кто-то входит в дом через эту полость, — сказал Холмс. — Регулярно. По понедельникам просовывает конверт под дверь — это сигнал, что визит состоялся. По вторникам — забирает то, что указано в послании. Но серебро — прикрытие. Его берут понемногу, чтобы создать впечатление обычного воровства. Настоящая цель — бумаги мистера Пратта.

Он помолчал. Потом — негромко, почти себе:

— Мне нужно увидеть, кто придёт во вторник.

Вторник мы провели в том самом коридоре, за портьерой, в полной темноте. Восемь часов. Спина моя до сих пор помнит тот вечер; ноги тоже, и шея, и каждый позвонок, который у меня имеется. Холмс стоял неподвижно — я иногда сомневался, дышит ли он вообще.

В половине третьего ночи панель сдвинулась.

Человек, который вышел из стены, был худ, невысок и двигался с ловкостью, выдававшей долгую практику. Не первый раз. Не десятый. Он прошёл мимо нас — буквально в двух шагах — и направился к кабинету Пратта. Холмс дал ему войти. Подождал ровно минуту. Я считал секунды. Потом он шагнул к двери кабинета и распахнул её.

Человек стоял у секретера, перебирая бумаги. Он обернулся — и я увидел лицо, которое показалось мне странно знакомым. Те же рыхлые черты. Тот же отсутствующий подбородок. Только тоньше, суше, как будто кто-то взял лицо Эдварда Пратта и сжал его в кулаке.

— Боже мой, — сказал я.

— Именно, — подтвердил Холмс. — Ватсон, позвольте представить вам мистера Артура Пратта. Младший брат нашего клиента. Объявленный умершим в Калькутте три года назад.

Артур Пратт — он действительно оказался братом; не двойником, не совпадением — инсценировал свою смерть в Индии, чтобы избежать долговых обязательств. Вернувшись в Лондон под чужим именем, он обнаружил, что старший брат прибрал к рукам не только семейное дело, но и его долю наследства. Бумаги, которые Артур искал, — завещание отца, оригинал — хранились где-то в доме. Серебро он брал из злости. Или из голода. Или и из того, и из другого — мотивы у живых людей редко бывают чистыми, как в романах.

Дело не попало в газеты. Братья договорились между собой — как именно, я не знаю и, откровенно говоря, знать не хочу. Холмс получил гонорар в пять гиней и, кажется, остался доволен — хотя с Холмсом никогда нельзя быть уверенным.

— Забавно, — сказал он в тот вечер, раскуривая трубку. — Жёлтый конверт. Луковый сок вместо настоящего письма. Тайный ход в стене. Звучит как дешёвый роман, а на деле — два брата делят отцовское наследство. Вся мировая криминалистика, Ватсон, сводится к деньгам и обидам. Остальное — декорации.

Я промолчал. Тогда мне показалось, что он неправ. Потом — прошли годы, прошли десятки дел, прошла целая жизнь — и я понял, что он был прав чаще, чем мне хотелось бы признать. Хотя, пожалуй, не всегда. Не всегда.

Из неопубликованных записок доктора Ватсона

Среди множества дел, в которых мне довелось сопровождать моего друга Шерлока Холмса, есть такие, что я не решался предать огласке. Не из страха — хотя страх, признаюсь, тоже имел место, — а потому что иные истории выглядят чудовищно даже для читателя, привыкшего к необычному. Дело, о котором я намерен рассказать, произошло осенью 1895 года, вскоре после того, как Холмс завершил расследование пропажи бриллиантов леди Каррингтон.

Был вечер — мокрый, ветреный, один из тех лондонских вечеров, когда туман заползает в щели, словно живое существо, и газовые фонари горят тускло, будто им самим неуютно. Я сидел у камина на Бейкер-стрит, 221-б, просматривая вечернюю газету и не находя в ней ничего, кроме скучных парламентских дебатов. Холмс лежал на диване — в халате, с закрытыми глазами — и мог бы сойти за спящего, если бы не пальцы, выстукивавшие по подлокотнику какой-то нервный ритм.

— Ватсон, — произнёс он, не открывая глаз. — Отложите газету. Вы уже трижды перечитали один и тот же абзац.

— Откуда вы знаете?

— По звуку. Страницы не шелестят. Значит, вы не переворачиваете. А значит — либо вы заснули, но тогда газета упала бы, — либо застряли на чём-то. Скучная статья, полагаю?

Я уже открыл рот, чтобы ответить, когда с лестницы донеслись шаги. Торопливые, неровные — человек спешил и чуть ли не спотыкался. Миссис Хадсон постучала и впустила посетителя.

Это был мужчина лет сорока пяти, одетый прилично, но как-то рассеянно — жилет застёгнут криво, галстук съехал набок. Большие тёмные глаза, красные от бессонницы или слёз. Мелкие ссадины на пальцах — такие бывают у людей, работающих с тонкими инструментами.

— Мистер Холмс? — голос дрожал. — Мне сказали... я не знал, к кому... Полиция считает, что это я. Но я не убивал дядю.

Холмс сел. Сонливость слетела с него мгновенно — как шелуха.

— Садитесь. Ватсон, налейте джентльмену бренди. — Он подождал, пока посетитель сделает глоток, и продолжил: — Вы — часовщик, ученик своего дяди, работаете в мастерской близ Ламбет-роуд, живёте отдельно, но навещаете его ежедневно. Последние двое суток не спали. Левша. Не женаты.

Мужчина уставился на Холмса с тем выражением, которое я видел десятки раз, — смесь оторопи и восхищения.

— Как вы?...

— Пустяки. Ссадины на пальцах выдают часовщика — мозоли характерного расположения. Ученик — потому что ваш костюм, хоть и приличный, не новый; мастер мог бы позволить лучше. Дядя, а не отец — вы сами назвали его дядей. Ламбет-роуд — глина на ваших ботинках с того участка набережной, я ни с чем её не спутаю. Бессонница — глаза. Левша — бренди вы взяли левой, мозоли тоже на левой. Не женаты — пуговица пришита грубо; жена пришила бы аккуратнее.

— Четыре из шести, — сказал мужчина слабо. — Я не левша, просто правую руку обжёг вчера. И мастерская не на Ламбет-роуд, а на Кеннингтон-лейн. Рядом, впрочем.

Холмс поморщился. Он не любил ошибаться — даже в мелочах.

— Расскажите с самого начала. Ничего не опускайте.

Посетитель, назвавшийся Артуром Стриклендом, рассказал следующее. Его дядя, Генрих Стрикленд, держал часовую мастерскую тридцать лет. Старик был замкнутым, со странностями — впрочем, кто из часовщиков без странностей? (Мысль показалась мне несправедливой, но я промолчал.) Два дня назад Артур пришёл утром и нашёл дверь запертой изнутри. Окна — закрыты. Позвали полицию, взломали дверь. Генрих лежал за рабочим столом, головой на руках. Словно уснул. Врач сказал — отравление, но каким ядом, установить не удалось.

Но самое странное — часы.

В мастерской было сорок семь часов. Напольные, настенные, каминные, карманные — всевозможных размеров и эпох. Все стояли. Все до единых. И каждые показывали разное время.

— Полиция решила, что это я, — Стрикленд сглотнул. — Я единственный наследник. И соседка видела, как я входил накануне вечером. Но я приходил, поговорил с дядей и ушёл! Он был жив!

— Во сколько вы ушли?

— Около девяти.

— И во сколько, по мнению врача, наступила смерть?

— Между десятью вечера и часом ночи. Точнее не берётся.

Тишина.

Холмс поднялся и прошёлся по комнате — три шага туда, три обратно. Остановился у окна. Побарабанил пальцами по стеклу.

— Ватсон, берите шляпу.

***

Мастерская Генриха Стрикленда — тесное помещение в подвальном этаже, низкое, пропахшее маслом и канифолью. Инспектор Лестрейд встретил нас у двери с кислой физиономией.

— Холмс. Я так и знал, что вы появитесь.

— Приятно быть предсказуемым. Покажите мне часы.

Я огляделся. Зрелище было — как бы это выразить — давящим. Десятки часов на стенах, на полках, на полу, и ни одни не тикали. Мёртвая тишина. Гулкая, нехорошая, будто время в этой комнате кончилось вместе с хозяином.

Холмс обошёл мастерскую медленно, останавливаясь у каждых часов. Записывал что-то в блокнот. Потом присел у рабочего стола, достал лупу и принялся изучать поверхность, инструменты, фотографию тела — само тело уже увезли.

— Лестрейд, — он выпрямился. — Вы заметили, что у двух часов задние крышки сняты?

— Ну и что? Он часовщик. Чинил, наверное.

— Наверное, — повторил Холмс задумчиво. Это «наверное» не предвещало Лестрейду ничего хорошего. — А царапины на раме окна? Изнутри?

Лестрейд подошёл к окну. Посмотрел.

— Вижу. И что?

— А то, что окно было открыто. И закрыто снаружи — видите, засов задвинут, но краска на нём потёртая, свежие следы. Кто-то использовал проволоку, чтобы задвинуть засов после того, как вылез наружу. Старый трюк. Действенный.

— Значит, убийца вошёл через дверь и вышел через окно? — спросил я.

— Или через окно и вышел через дверь. Или и то и другое через окно. Пока не важно. — Холмс повернулся к Лестрейду. — Мне нужен полный список показаний всех часов. Точные часы и минуты.

— Зачем?

— Потому что мертвецы не останавливают сорок семь часов по одному. Кто-то сделал это намеренно. А намеренно — значит, со смыслом.

***

Вернулись на Бейкер-стрит за полночь. Холмс разложил на столе лист, где столбиком были выписаны сорок семь показаний. Смотрел на них так, как шахматист смотрит на скверную позицию, — с сосредоточенностью и лёгким раздражением.

Я задремал в кресле.

Проснулся от возгласа.

— Ватсон!

— М-м?

— Это не время. Это координаты.

Он сунул мне лист под нос. Я увидел числа — столбик за столбиком — но смысла не находил. Холмс, впрочем, выглядел так, словно ему только что объяснили устройство вселенной.

— Каждые часы дают два числа: часы и минуты. Разбейте на пары — получите широту и долготу. Старик составил карту. Двадцать три точки — все в Лондоне и пригородах.

— Карту чего?

— Вот это и выясним. Но сначала — кое-что попроще. Я знаю, кто убийца.

Сказал он это так буднично, что я решил — шутит. Но Холмс шутил крайне редко. И всегда неудачно.

— У Генриха Стрикленда был компаньон. Некто Уильям Фаррелл. Лестрейд его не упомянул — Фаррелл якобы уехал в Бирмингем три дня назад. Однако на рабочем столе лежала квитанция из прачечной на Кеннингтон-лейн. На имя Фаррелла. Датирована вчерашним числом.

— Он не уезжал?

— Не уезжал. И ещё: на инструментах — тех двух часах с открытыми крышками — следы крупных рук. Стрикленд был мелким человеком, маленькие ладони. Фаррелл, судя по размеру перчаток на вешалке, — мужчина крупный.

— Но мотив?

Холмс усмехнулся — одной половиной рта, как умел только он.

— Мотив — в часах. Буквально. Завтра докажем.

***

Утро. Дождь. Лондон — серая мокрая тряпка, выжатая не до конца.

Мы с Холмсом и двумя констеблями (Лестрейд, наконец сдавшись, выделил людей) отправились по первому адресу из расшифрованного списка — лавка ростовщика на Уайтчепел. Холмс вошёл, показал значок — он имел несколько поддельных документов, о чём я предпочитаю не распространяться — и попросил предъявить все часы, принесённые на продажу за последний месяц.

Ростовщик — потный толстяк с волосатыми пальцами — выложил три штуки. Холмс взял одни, перевернул, вскрыл заднюю крышку и достал оттуда маленький бумажный свёрток.

Бриллианты.

Чистой воды, безупречной огранки — четыре камня. Я не ювелир. Но даже мне стало ясно, что они стоят столько, сколько весь этот квартал вместе с его крысами.

— Вот ваш мотив, Ватсон. Стрикленд и Фаррелл использовали часовые механизмы для контрабанды. Прятали камни в корпусах и сдавали в ломбарды по всему городу. Координаты на часах — карта тайников, составленная стариком на случай беды.

— Но зачем Фарреллу убивать компаньона?

— Потому что старик решил выйти из дела. Или потребовал другую долю. Или — и это мне кажется наиболее вероятным — узнал, откуда берутся камни. — Он поднёс один из бриллиантов к свету, повертел. — Видите микроскопическую гравировку? Это камни из коллекции герцога Норфолкского. Украдены восемь месяцев назад. Газеты писали — подозревали садовника. А Фаррелл когда-то служил у герцога камердинером. Я проверил ночью; телеграфировал в Норфолк.

— Вы что, вообще не ложились?

— Сон — пустая трата химических ресурсов, Ватсон. Пойдёмте. Нужно найти Фаррелла раньше, чем он поймёт, что часы прочитаны.

***

Фаррелла мы нашли на вокзале Виктория. Он стоял у кассы с маленьким чемоданом — покупал билет до Дувра. Бежал.

Когда констебли подошли, он дёрнулся. На секунду мне показалось — полезет в карман, и я сжал рукоятку своего револьвера. Но нет. Он просто обмяк, словно из него выпустили воздух.

— Старик сам виноват, — сказал он уже в наручниках. — Я предлагал по-хорошему.

Голос ровный, усталый, без злобы. Это было хуже злобы.

***

Вечером, на Бейкер-стрит, Холмс курил трубку и рассматривал потолок. Дождь стучал по окнам. Какой-то экипаж проехал по улице — стук копыт, плеск луж, потом тишина.

— Знаете, что меня больше всего поразило в этом деле, Ватсон?

— Хитроумие старика с часами?

— Нет. То, что он знал. Знал, что Фаррелл опасен. Знал, что его могут убить. Составил карту тайников — на случай, если не успеет рассказать. Сорок семь часов — это не просто улика. Это завещание. Последнее, молчаливое свидетельство человека, который уже не мог говорить.

Он замолчал. Трубка погасла. Холмс не стал разжигать.

— А знаете, что ещё, Ватсон? Он ведь мог просто уехать. Обратиться в полицию. Бросить всё. Но тридцать лет в одной мастерской — это уже не работа. Это приговор, который человек выносит сам себе. Он не смог бросить свои часы.

Я подумал о Генрихе Стрикленде — маленьком старике с маленькими ладонями, который всю жизнь чинил чужое время. И не заметил, как кончилось своё.

Где-то далеко — или не так уж далеко — часы пробили полночь. Холмс потянулся к каминной полке, взял скрипку и начал играть — что-то тихое, незнакомое, без мелодии. Просто звук. Просто вечер. Просто Лондон за окном, мокрый и равнодушный, живущий своей собственной, неостановимой жизнью.