Лента контента

Холмс рассказал мне эту историю однажды зимним вечером — из тех вечеров, когда Лондон заволакивает таким густым туманом, что кэб едет шагом, а газовые фонари превращаются в мутные жёлтые пятна, похожие на гноящиеся раны. Я сижу и записываю, потому что Холмс — он не расскажет дважды. Это я усвоил крепко.

— Мне было двадцать три, — начал он, набивая трубку тем отвратительным табаком, запах которого миссис Хадсон не могла выветрить неделями. — Я снимал комнату на Монтегю-стрит, напротив Британского музея. Комната дрянная, но дешёвая, и до читального зала — три минуты ходьбы. Это было важнее удобств.

Он замолчал. Раскурил трубку. Я ждал.

— Соседом моим по этажу был некий Лайонел Крибб. Картограф. Старик — ему было, вероятно, лет шестьдесят, но выглядел он на все восемьдесят. Согнутый, подслеповатый, с руками, навсегда тёмными от туши. Тихий, как мышь. Мы здоровались на лестнице, не более того. Я вообще в те годы мало с кем разговаривал.

Пауза. Длинная. Полено щёлкнуло в камине.

— Крибб пришёл ко мне в ноябре семьдесят девятого года. Постучал в дверь — робко, костяшкой одного пальца — и сказал вещь, от которой у меня, признаюсь, по спине прошёл холод. Не от страха. От... узнавания? Я впервые увидел загадку, которая была достойна... ну, неважно.

— Что он сказал? — спросил я.

— Он сказал: «Мистер Холмс, кто-то переделывает мои карты.»

Крибб работал на дому. Составлял карты поместий для земельных агентов — кропотливая, малооплачиваемая работа, требовавшая идеального глазомера и терпения, которого хватило бы на целую монашескую обитель. Каждую карту он чертил вручную, тушью, на веленевой бумаге. На одну уходило от двух до четырёх недель.

И вот — три последних заказа были возвращены. Клиенты жаловались на ошибки. Дорога, которая на местности шла на запад, на карте Крибба поворачивала на юг. Роща оказывалась не у реки, а у холма. Ограда парка обрывалась там, где в действительности стояли ворота.

— Я не делаю таких ошибок, — сказал мне старик. Руки у него тряслись. — За сорок лет — ни одной. Я проверяю каждую линию трижды. Но утром я прихожу к столу — и карта изменена. Кто-то работает ночью.

Он не договорил.

— Я осмотрел его комнату, — продолжал Холмс. — Замок — простейший, можно открыть шпилькой для волос. Окно выходило на задний двор, второй этаж; под окном — водосточная труба. Подняться по ней мог бы любой, кто не боится высоты и не весит как извозчик. На подоконнике — царапины. Свежие. Кто-то действительно проникал в комнату.

Но зачем? Вот что не давало мне покоя. Кому нужно портить карты никому не известного старика-картографа?

Холмс затянулся трубкой. В камине снова щёлкнуло; искры посыпались на решётку.

— Я проследил. Две ночи просидел в кресле у окна в комнате Крибба — старик ночевал у племянницы, я его отослал. Первая ночь — ничего. Только крысы и дождь. Вторая — тоже ничего, и я уже решил, что Крибб выдумал всё от старческой мнительности. На третью ночь я перебрался во двор. Спрятался за бочками с дождевой водой — мокрыми, вонючими, ледяными. Ноябрь, Ватсон. Лондон.

Около часа ночи по трубе поднялся человек. Ловко. Привычно. Привычно — вот ключевое слово. Он провёл в комнате Крибба сорок минут. Я ждал внизу и дрожал — от холода, не от чего другого. Когда он спустился, я пошёл за ним.

— И?

— Он привёл меня в Уайтчепел. В типографию. Маленькую, в подвале, за прачечной, от которой несло щёлоком так, что слезились глаза. Там работали ещё двое. Они печатали карты.

— Фальшивые карты?

— Не фальшивые. Исправленные. Понимаете разницу, Ватсон?

Я не понимал. Он объяснил — терпеливо, что для Холмса означало «без оскорблений».

Крибб чертил карты поместий для земельных агентов, которые продавали участки. Покупатель смотрит карту: вот дорога, вот роща, вот ограда. Всё ясно, всё на месте. Подписывает бумаги. Платит деньги. Но на поддельной карте дорога сдвинута. Роща не там. Ограда обрывается.

Покупатель приезжает на место — и обнаруживает, что его земля не там, где он думал. Дорога не существует. Прекрасная роща — на соседнем участке. К тому времени деньги уплачены. Земельный агент разводит руками: вот карта, вот акт, вот подпись картографа. Виноват картограф. А картограф — старик без гроша — заплатить не может. Дело закрывается. Агент — в барышах.

— Мошенничество с землёй, — сказал я.

— Грубое. Простое. И чрезвычайно эффективное. Земельный агент — некий Деверо, весьма респектабельный джентльмен с домом в Мейфэре — нанял людей, которые по ночам переделывали карты Крибба. Старик подписывал оригинал. Но до клиента доходила копия — с «ошибками». А подлинник с подписью Крибба оставался в его комнате как доказательство некомпетентности.

Замолчал. Надолго. Трубка дымила.

— Что вы сделали?

— Глупость. Я пошёл к Деверо. Один. Без полиции. Без доказательств, которые можно было бы предъявить суду. Мне было двадцать три года, Ватсон. Я был... — он поискал слово и не нашёл подходящего, — ...молод.

Молод. Холмс произнёс это так, будто признавался в болезни.

— Деверо выслушал меня. Улыбнулся. Предложил пятьдесят фунтов за молчание — сумму, на которую я мог бы жить полгода, не считая. Когда я отказался — вышел в соседнюю комнату. Вернулся с теми двумя, из типографии. Они были крупнее меня. Значительно.

Он поднял левую руку и показал мне тыльную сторону ладони. Я только сейчас заметил тонкий белый шрам, идущий от костяшки мизинца к запястью. Старый. Давний. Побелевший настолько, что его можно было принять за складку кожи.

— Бритва, — пояснил он. — Я успел выбраться через окно. Первый этаж, к счастью. Но рука... порез был глубоким. Хозяйка на Монтегю-стрит перевязала. Охала. Хотела полицию.

— А Деверо?

— Я написал анонимное письмо в «Таймс». С фактами, адресами, именами. Всё, что знал. Не подписал — и не из трусости, Ватсон, хотя вы вправе думать иначе. Подписаться означало бы суд, показания, процедуру, присяжных. Мне было двадцать три. У меня не было ни денег на адвоката, ни репутации, которая стоила бы хоть что-то в зале суда. Газета напечатала. Полиция расследовала. Деверо бежал во Францию. Насколько я знаю, он до сих пор там. Живёт в Ницце. Играет в карты.

— А Крибб?

Тишина. Та самая — плотная, тяжёлая, которая бывает, когда человек решает, говорить ли то, что собирается сказать.

— Крибб умер в январе восьмидесятого. Сердце. Он так и не узнал, что его карты подделывали. Я не успел ему сказать.

Пауза.

— Или не захотел. Не помню.

Он встал. Подошёл к камину. Стоял спиной ко мне, и я видел только его силуэт — длинный, угловатый, неподвижный.

— Это было моё первое настоящее дело, Ватсон. Не «Глория Скотт» — там я угадал, и мне повезло. Здесь — я расследовал. Проследил. Сделал выводы. И допустил три ошибки.

Он загнул палец.

— Пошёл к преступнику один.

Второй палец.

— Не собрал достаточно доказательств заранее.

Третий.

— Не защитил того, кого пытался защитить.

Он посмотрел на огонь. Долго. Потом повернулся, и лицо его было — ну, обычным. Холодным. Знакомым. Как будто ничего не было.

— Три ошибки, Ватсон. Я их запомнил. На всю жизнь. Потому что за одну из них заплатил Крибб. Не я. Он.

Я хотел сказать что-то — утешительное, наверное, или хотя бы уместное, — но Холмс уже взял скрипку и положил смычок на струны. Разговор был окончен. Это у него чётко: слова кончились, началась музыка. Без перехода.

Он играл до рассвета. Что-то тягучее, незнакомое, полное такой тоски, что миссис Хадсон не спустилась жаловаться — видимо, стояла наверху и слушала. Или спала. Или не стала связываться.

Я не записал эту историю тогда. Слишком она была... не такая. Не холмсовская. Слишком много в ней было того, что он обычно прятал — вины, сомнения, обыкновенной человеческой боли, которую он отрицал с тем же упрямством, с каким отрицал необходимость завтрака. Но теперь, когда прошли годы — много лет, много дел, много шрамов, не только тот, на руке, — я думаю, что именно эта история и должна быть рассказана. Потому что великие люди тоже когда-то были молодыми. И делали глупости. И платили за них. Вернее — за них платили другие.

Впрочем, это уже мои мысли. Не его. Холмс сказал бы проще. Холмс сказал бы: факты, Ватсон. Только факты.

Факты таковы: Лайонел Крибб, картограф, шестидесяти двух лет, умер от сердечной недостаточности в январе 1880 года. Похоронен на кладбище Хайгейт. Могила — без надписи. Шерлок Холмс, двадцати трёх лет, получил шрам на левой руке и три урока, которые стоили ему дороже любого университета.

И ещё — Деверо. Жив. Ницца. Карты.

Но это, как сказал бы Холмс, уже не его дело.

Я долго колебался, стоит ли вносить эту историю в мои записки. Холмс, без сомнения, был бы против — не из скромности, а из какого-то странного, чисто кошачьего чувства собственности: он предпочитал хранить свои ранние дела как скупец хранит монеты — в темноте и тишине, подальше от чужих глаз. Но Холмс не перечитает. Не в этот раз.

Март 1882 года выдался паршивым. Рана в плече, привезённая из Афганистана, ныла к перемене погоды, а погода в том марте менялась так часто, будто сам Господь Бог не мог определиться с сезоном. Я коротал дни за газетами. Холмс — за опытами. Мы существовали в тихом параллельном соседстве, и я уже начал думать, что после истории с Джефферсоном Хоупом он потерял интерес к сыскному делу.

Ничего подобного.

В четверг — числа я не помню, записная книжка тех лет давно утрачена — в нашу гостиную на Бейкер-стрит поднялась женщина лет тридцати пяти, в тёмном платье с высоким воротником и в перчатках, которые она не сняла за всё время визита. Это я запомнил отчётливо; перчатки. Коричневые, лайковые, слишком хорошие для её платья.

— Миссис Ирвин, — представилась она, и голос у неё был ровный, без дрожи, как у человека, который уже перешагнул через свой страх и теперь просто делает то, что должен. — Я служу гувернанткой в доме мистера Эдварда Пратта, торговца шёлком. Арлингтон-роуд, Кэмден.

Холмс не шевельнулся в кресле. Даже не открыл глаз. Я уже хотел было извиниться за его манеры, но он заговорил:

— Вы левша, миссис Ирвин. Вдова. Прежде жили значительно лучше. В дом мистера Пратта поступили не более четырёх месяцев назад и уже подумываете уйти — но не уходите. Почему?

Она побледнела.

— Потому что мне некуда, — сказала она просто.

— Разумеется. Продолжайте.

История, которую она рассказала, была — как бы это выразить — негромкой. Не было в ней ни крови, ни выстрелов, ни гончих на болотах. Мистер Пратт, вдовец пятидесяти двух лет, отец двух дочерей, последние шесть недель получал жёлтые конверты. Конверты без обратного адреса, без марки — кто-то просовывал их под дверь рано утром, до прихода прислуги. Внутри — чистая бумага. Ни слова. Ни знака.

— Пустая бумага? — переспросил я.

— Совершенно пустая, доктор Ватсон. Я сама держала её на свет — ничего.

Холмс наконец открыл глаза.

— Сколько конвертов?

— Семь. Каждый понедельник.

— И что пропадает после каждого?

Миссис Ирвин вздрогнула. Заметно — всем телом, от плеч до кончиков тех самых лайковых перчаток.

— Откуда вы...

— У вас на среднем пальце правой руки — вы левша, стало быть, на рабочей руке — свежая мозоль от ключа. Большого ключа. Вы стали запирать что-то, чего раньше не запирали. Значит, из дома пропадают вещи, и вы, как ответственное лицо, пытаетесь это предотвратить. Что именно?

— Серебро, — сказала она. — Столовое серебро. После каждого конверта — ровно один предмет. Ложка, вилка, нож, солонка... Полиция считает, что это кухарка.

— Полиция, — Холмс произнёс это слово так, словно выплёвывал виноградную косточку. — Естественно. А кухарка?

— Клянётся, что не брала. Я ей верю.

— Почему?

— Потому что пропажи начались с конвертами. Не раньше. Кухарка служит в доме девять лет.

Что-то дёрнулось в лице Холмса — не улыбка, нет; скорее то выражение, которое появляется у охотничьей собаки, когда она берёт след. Он встал, подошёл к окну, постоял спиной к нам секунд двадцать. Или тридцать. Кто считал.

— Конверты вы принесли?

— Один. Последний.

Она достала из ридикюля конверт — действительно жёлтый, дешёвой бумаги, без надписей. Холмс взял его, поднёс к носу, понюхал. Вытащил лист — обычную писчую бумагу, чистую с обеих сторон.

— Ватсон, будьте добры, зажгите спиртовку.

Я повиновался. Холмс поднёс лист к огню — не вплотную, на расстоянии трёх-четырёх дюймов — и медленно повёл им над пламенем. Секунд через тридцать на бумаге начали проступать буквы. Коричневатые, неровные, написанные чем-то вроде лукового сока или разбавленного молока.

«ВО ВТОРНИК. БУФЕТ В СТОЛОВОЙ. ТРЕТИЙ ЯЩИК СПРАВА.»

Миссис Ирвин прижала руку ко рту.

— Инструкция, — сказал Холмс с холодным удовлетворением. — Кто-то даёт указания вашему вору. Вопрос — кому и, главное, зачем так сложно. Серебро? Ерунда. Столовое серебро мистера Пратта не стоит и пятой части подобных усилий. Нет, миссис Ирвин. Тут не серебро. Тут что-то другое.

Он повернулся ко мне.

— Ватсон, отложите газету. Мы едем в Кэмден.

Дом на Арлингтон-роуд оказался основательным, но мрачноватым — из тех кирпичных лондонских домов, которые выглядят так, будто построены не для жизни, а для хранения чего-то. Дождь начался, пока мы шли от кэба к двери. Мелкий, злой, мартовский — из тех, которые не столько мочат, сколько оскорбляют.

Мистер Пратт принял нас в кабинете. Грузный человек с рыхлым лицом и бакенбардами, которые, по моему впечатлению, должны были компенсировать отсутствие подбородка. Он был раздражён.

— Я не звал никакого детектива, — заявил он сразу. — Это всё Ирвин. Женская нервозность. Кухарка ворует ложки — обычная история.

Холмс не стал спорить. Он вообще не стал с ним разговаривать — что, признаться, показалось мне тогда верхом невежливости. Вместо этого он попросил осмотреть дом.

Мы прошли комнаты одну за другой. Холмс трогал стены. Простукивал панели. Опустился на четвереньки в коридоре второго этажа и принялся разглядывать плинтус через увеличительное стекло. Я стоял рядом и чувствовал себя идиотом — ощущение, к которому впоследствии привык, но тогда ещё нет.

— Здесь, — сказал он вдруг.

Он ткнул пальцем в стену. Точнее — в узкую щель между двумя панелями обшивки.

— Видите? Свежие царапины. Кто-то регулярно сдвигает эту панель. За ней — полость. Старые дома полны таких пустот; строители прошлого века были практичными людьми.

Он надавил — панель подалась. За ней обнаружилось пространство шириной в полтора фута и высотой в рост человека; что-то вроде вертикального шкафа между стенами. Внутри — пусто. Только пыль. И следы ног.

— Кто-то входит в дом через эту полость, — сказал Холмс. — Регулярно. По понедельникам просовывает конверт под дверь — это сигнал, что визит состоялся. По вторникам — забирает то, что указано в послании. Но серебро — прикрытие. Его берут понемногу, чтобы создать впечатление обычного воровства. Настоящая цель — бумаги мистера Пратта.

Он помолчал. Потом — негромко, почти себе:

— Мне нужно увидеть, кто придёт во вторник.

Вторник мы провели в том самом коридоре, за портьерой, в полной темноте. Восемь часов. Спина моя до сих пор помнит тот вечер; ноги тоже, и шея, и каждый позвонок, который у меня имеется. Холмс стоял неподвижно — я иногда сомневался, дышит ли он вообще.

В половине третьего ночи панель сдвинулась.

Человек, который вышел из стены, был худ, невысок и двигался с ловкостью, выдававшей долгую практику. Не первый раз. Не десятый. Он прошёл мимо нас — буквально в двух шагах — и направился к кабинету Пратта. Холмс дал ему войти. Подождал ровно минуту. Я считал секунды. Потом он шагнул к двери кабинета и распахнул её.

Человек стоял у секретера, перебирая бумаги. Он обернулся — и я увидел лицо, которое показалось мне странно знакомым. Те же рыхлые черты. Тот же отсутствующий подбородок. Только тоньше, суше, как будто кто-то взял лицо Эдварда Пратта и сжал его в кулаке.

— Боже мой, — сказал я.

— Именно, — подтвердил Холмс. — Ватсон, позвольте представить вам мистера Артура Пратта. Младший брат нашего клиента. Объявленный умершим в Калькутте три года назад.

Артур Пратт — он действительно оказался братом; не двойником, не совпадением — инсценировал свою смерть в Индии, чтобы избежать долговых обязательств. Вернувшись в Лондон под чужим именем, он обнаружил, что старший брат прибрал к рукам не только семейное дело, но и его долю наследства. Бумаги, которые Артур искал, — завещание отца, оригинал — хранились где-то в доме. Серебро он брал из злости. Или из голода. Или и из того, и из другого — мотивы у живых людей редко бывают чистыми, как в романах.

Дело не попало в газеты. Братья договорились между собой — как именно, я не знаю и, откровенно говоря, знать не хочу. Холмс получил гонорар в пять гиней и, кажется, остался доволен — хотя с Холмсом никогда нельзя быть уверенным.

— Забавно, — сказал он в тот вечер, раскуривая трубку. — Жёлтый конверт. Луковый сок вместо настоящего письма. Тайный ход в стене. Звучит как дешёвый роман, а на деле — два брата делят отцовское наследство. Вся мировая криминалистика, Ватсон, сводится к деньгам и обидам. Остальное — декорации.

Я промолчал. Тогда мне показалось, что он неправ. Потом — прошли годы, прошли десятки дел, прошла целая жизнь — и я понял, что он был прав чаще, чем мне хотелось бы признать. Хотя, пожалуй, не всегда. Не всегда.

Эту историю я долго не решался предать бумаге. Даже теперь, когда столько лет отделяет меня от тех событий, рука моя медлит. Есть дела, которые не укладываются в привычные рамки криминальной хроники, — дела, в которых ужас подступает не от жестокости убийцы, а от чего-то неуловимого, чему я, человек науки и бывший военный хирург, затрудняюсь подобрать название.

Было начало декабря 1895 года. Лондон тонул в жёлтом тумане — не в том элегантном поэтическом тумане, который так любят описывать романисты, а в настоящем, едком, отравляющем. Холмс не выходил из дома третий день. Он сидел в кресле, уставившись в потолок, и периодически извлекал из скрипки звуки, от которых миссис Хадсон, по её собственным словам, хотелось «выброситься из окна, если бы в окне было что-нибудь видно».

Инспектор Лестрейд появился без предупреждения — мокрый, бледный и заметно нервничающий. Это само по себе было необычно: за годы знакомства я привык видеть его самодовольным или раздражённым, но не испуганным.

— Джузеппе Фальконе, — сказал он, даже не сняв пальто. — Кукольник. Итальянец. Найден мёртвым сегодня утром в своей мастерской на Кларкенуэлл-роуд. Задушен.

Холмс наконец-то опустил взгляд с потолка.

— Задушен — это случается, — заметил он лениво.

— Задушен, мистер Холмс, струнами от марионетки. Его собственной марионетки. А дверь мастерской была заперта изнутри.

Пауза. Холмс медленно положил скрипку в футляр — жест, который я научился распознавать как высшую степень заинтересованности.

— Ватсон, наши пальто.

Мастерская Фальконе располагалась в полуподвальном помещении, куда вела крутая каменная лестница. Первое, что поразило меня при входе, — марионетки. Их были десятки, возможно, сотни. Они свисали со стен, с потолочных балок, занимали каждый угол. Арлекины, рыцари, принцессы, черти с алыми рожками — и все они, покачиваясь от сквозняка, созданного нашим появлением, словно повернулись в нашу сторону.

Но самое поразительное ожидало нас в центре комнаты. Там стояло резное деревянное кресло с высокой спинкой, и в нём сидела кукла — в человеческий рост. Закинув ногу на ногу. Со стеклянными глазами, которые ловили свет полицейского фонаря и, казалось, следили за каждым нашим движением.

А на полу перед этим креслом лежал Джузеппе Фальконе. Маленький, седой, с аккуратной бородкой. Мёртвый. Тонкие кукольные струны впились в его шею, оставив глубокие, ровные борозды.

Лестрейд кашлянул.

— Дверь мы взломали. Заперта изнутри на засов. Окно — видите — зарешечено. Вентиляция слишком узкая даже для ребёнка. Никаких потайных ходов, мы проверили. Мои люди в тупике.

Холмс не слушал. Он уже опустился на колени возле тела, изучая струны. Потом поднялся, подошёл к кукле в кресле и долго смотрел ей в лицо. Провёл пальцем по щеке — дерево. Проверил суставы — шарнирные, подвижные.

— Ватсон, взгляните на правую руку куклы.

Я подошёл. В деревянных пальцах было зажато нечто — высохший лепесток розы. Тёмно-красный, почти чёрный.

— И ещё, — Холмс указал на рабочий верстак. — Видите эти инструменты? Их сдвинули. Торопливо, недавно. Кто-то искал здесь что-то или убирал следы.

— Но как убийца вошёл и вышел? — не выдержал Лестрейд.

Холмс позволил себе одну из тех тонких улыбок, которые я так хорошо знал и которые так раздражали представителей закона.

— Кто сказал, что убийца входил и выходил, инспектор?

Три дня. Столько понадобилось Холмсу, чтобы распутать этот клубок, — и большую часть этого времени он провёл не в мастерской, а в итальянском квартале, среди кукольников, старых эмигрантов и владельцев крошечных кафе, где подавали кофе такой крепости, что у меня дрожали руки до вечера.

История, которую он восстановил по фрагментам, оказалась одновременно прозаичной и чудовищной.

Фальконе прибыл в Лондон двадцать лет назад из Палермо, оставив там партнёра — некоего Сальваторе Грассо. Партнёрство их было творческим: Фальконе вырезал кукол, Грассо управлял ими на сцене. Вместе они создали знаменитый в Сицилии кукольный театр. Но Фальконе бежал, прихватив секретный механизм — устройство, позволяющее одному человеку управлять куклой в человеческий рост так, что она двигалась почти как живая.

— Грассо приехал в Лондон месяц назад, — объяснил Холмс, расхаживая по нашей гостиной. — Он нашёл Фальконе и потребовал вернуть механизм. Фальконе отказал. И тогда Грассо совершил одновременно месть и демонстрацию своего мастерства.

— Но запертая дверь! — воскликнул я.

— Дверь, Ватсон, была заперта самим Фальконе. Он запирался каждый вечер — привычка напуганного человека. Грассо пробрался в мастерскую заранее, днём, когда Фальконе выходил за провизией, и спрятался. Он дождался ночи. Он знал, что Фальконе непременно запрётся. И когда старик уснул в кресле за работой...

— Грассо его задушил.

— Струнами от марионетки, которую Фальконе когда-то украл. Символическое убийство, Ватсон. А затем — и вот это поистине мастерский штрих — он усадил куклу в кресло хозяина, как последнюю насмешку, и покинул мастерскую через единственный путь, который полиция не догадалась проверить.

— Какой?

— Угольный люк. В мастерской есть старый, заложенный кирпичом камин. За каминной решёткой — люк, ведущий в угольный погреб, а оттуда — наружу. Лестрейд проверял вентиляцию и окна, но не камин. Грассо, к слову, был человеком необычайно худощавого телосложения — профессиональная необходимость: кукольник должен быть невидим за ширмой.

Грассо арестовали на следующее утро — он пытался сесть на пароход до Кале с чемоданом, в котором лежал тот самый механизм. Лепесток розы, найденный в руке куклы, оказался его визитной карточкой: в Палермо существует старинный обычай — оставлять красную розу на могиле преданного друга. Или врага, смотря с какой стороны предательства вы стоите.

Вечером, когда всё было кончено, Холмс долго сидел у камина, не зажигая огня. Наконец он произнёс:

— Знаете, что поражает меня более всего, Ватсон? Не изобретательность убийства и не ловкость побега. А то, что два человека могут посвятить жизнь созданию красоты — деревянных кукол, движущихся как живые, — и в итоге использовать своё искусство для уничтожения друг друга. Марионетка в кресле мертвеца... Я повидал немало жутких сцен, но эта будет сниться мне долго.

Он оказался прав. Она снится и мне.

Среди многочисленных дел, которые мне довелось записать за годы нашего с Холмсом сотрудничества, некоторые так и остались неопубликованными — не по причине их незначительности, а скорее из-за деликатности обстоятельств. Случай со слепым скрипачом принадлежит именно к этой категории.

Осенью 1894 года, вскоре после триумфального возвращения Холмса — о котором я подробно рассказал в «Пустом доме», — мой друг пребывал в одном из тех периодов лихорадочной активности, что обычно сменяли у него дни полнейшей апатии. Три незначительных дела были решены за одну неделю, и Холмс, казалось, изнемогал от скуки.

— Ватсон, — произнёс он однажды утром, не отрываясь от газеты, — мне нужно преступление. Настоящее, запутанное, ни на что не похожее. Иначе, боюсь, скрипка и семипроцентный раствор останутся моими единственными собеседниками.

Я промолчал, ибо давно оставил попытки образумить его в такие минуты. Но судьба, точно услышав его слова, послала нам посетителя.

Миссис Хадсон ввела в комнату старика. Он был невысок, худ, одет в чистый, но заметно поношенный сюртук. Левой рукой он крепко прижимал к себе футляр от скрипки, а правой держался за поводок крупной лохматой дворняги, которая уверенно вела его между стульями. Глаза старика были закрыты тёмными очками, но даже без них стало бы ясно: этот человек не видит.

— Мистер Холмс? — голос его оказался неожиданно звучным. — Меня зовут Томас Блайнд, хотя на улицах меня знают просто как Тома-скрипача. Я пришёл к вам, потому что полиция отказалась меня выслушать.

Холмс мгновенно оживился. Он указал на кресло, хотя, разумеется, старик не мог видеть этого жеста.

— Прошу вас, садитесь. Ватсон, пожалуйста, помогите джентльмену. — И когда Том устроился в кресле, а пёс улёгся у его ног, мой друг продолжил: — Вы играете на скрипке в районе Монтегю-стрит, ваш пёс — помесь ирландского волкодава с чем-то неопределённым, и вы ослепли не от рождения, а лет десять-пятнадцать назад. Кроме того, вы бывший моряк.

Старик вздрогнул. Я, впрочем, давно перестал удивляться.

— Всё верно, сэр. Потерял зрение в девяносто первом. А до этого — тридцать лет в торговом флоте. Но как вы...

— Пустяки. Расскажите лучше о том, что привело вас сюда.

Том Блайнд собрался с мыслями и начал:

— Позавчера, сэр, около десяти вечера, я возвращался домой по Монтегю-стрит. Ночь была тихая, безветренная. Расти — это мой пёс — вдруг остановился и зарычал. Тогда я и услышал. Из дома номер семнадцать, который, как мне известно, стоит пустым уже больше года. Женский крик, приглушённый, будто рот зажимали. Потом звук борьбы — мебель двигали, или что-то тяжёлое волочили по полу. И мужской голос, очень тихий, но отчётливый: «Не дёргайся, хуже будет.»

Холмс подался вперёд.

— Продолжайте.

— Я стал стучать в дверь. Тщетно. Позвал на помощь, но улица была пуста. Тогда я отправился в полицейский участок. Констебль выслушал меня... с тем особым терпением, какое обычно проявляют к людям моего положения. Сходил к дому, обошёл его и доложил, что всё заперто и никаких следов нет. Мне посоветовали не беспокоиться.

— И вы не послушались.

— Я не мог, мистер Холмс. Я стар и слеп, но уши мои — мой хлеб. Тридцать лет я различал скрип такелажа в штормовую ночь, и поверьте: я знаю разницу между кошкой на чердаке и женщиной, которую уводят силой.

Наступила тишина. Холмс поднялся — я узнал это по скрипу половицы у камина, где он обычно вставал, принимая решение.

— Ватсон, берите револьвер. Мистер Блайнд, вы окажете нам честь, если проводите нас к этому дому. Ваши уши могут понадобиться больше, чем мои глаза.

Мы прибыли на Монтегю-стрит через двадцать минут. Дом номер семнадцать являл собой обычный лондонский таунхаус середины века, мрачноватый, с заколоченным нижним окном и облупившейся краской на двери. Однако Холмс, едва взглянув на крыльцо, присвистнул.

— Замок менялся, Ватсон. Новый, и совсем недавно. А пыль на ступенях — смотрите — нарушена множественными следами. Не одна пара ног. Вот мужские ботинки, вот женские...

Он достал из кармана набор отмычек, с которым не расставался в определённые периоды своей карьеры, и через минуту мы были внутри.

Дом оказался не совсем пуст. В одной из верхних комнат мы обнаружили странную картину: стул, к которому была привязана верёвка — разрезанная, — нотные листы, разбросанные по полу, и слабый запах хлороформа.

— Её здесь держали, — Холмс опустился на колени, изучая пол. — Минимум сутки. Кормили, судя по крошкам. А потом увели — вероятно, вчера ночью, после визита вашего констебля, мистер Блайнд. Визит полиции, как это ни парадоксально, ускорил события.

— Но кто она? — спросил я.

Холмс поднял с пола нотный лист и усмехнулся.

— Обратите внимание: это не типографская печать, а рукопись. Профессиональный нотный почерк, причём левша — видите характерный наклон штилей? И здесь, в углу — инициалы «А. М.» Могу предположить, что это связано с Альбертой Маршалл.

— Пианистка? — я припомнил это имя. — Она давала концерт в Вигмор-холле на прошлой неделе.

— Давала. И не появилась на следующем, который был назначен на вчера. Я прочёл об отмене в утренней газете и не придал значения. Теперь придаю.

Расследование, которое за этим последовало, заняло три дня. Холмс, по своему обыкновению, исчезал на часы, возвращаясь с запахом грима, угольной пыли или конского навоза. Том Блайнд оказался бесценным союзником: его знание звуков ночного Лондона, его связи среди уличных музыкантов — целой невидимой сети, о существовании которой я прежде не подозревал — открывали двери, закрытые для Скотленд-Ярда.

Развязка наступила неожиданно. Альберту Маршалл обнаружили живой и невредимой в подвале антикварной лавки на Портобелло-роуд. Похитителем оказался её собственный импресарио, Джеймс Уинтерботтом, задумавший грандиозную аферу со страховкой. Предполагалось, что «трагическое исчезновение» поднимет цену уже записанных граммофонных пластинок до астрономических сумм.

— Заурядная жадность, — констатировал Холмс, набивая трубку, когда мы вернулись на Бейкер-стрит. — Но метод был любопытен. Использовать пустой дом на Монтегю-стрит... Знаете ли вы, Ватсон, что именно на этой улице я снимал свою первую комнату, когда приехал в Лондон? Забавное совпадение.

Он помолчал, затем добавил с необычной для него мягкостью:

— А этот Том Блайнд — замечательный человек. Потерявший зрение, но сохранивший то, чего лишены многие зрячие: способность по-настоящему слышать мир вокруг себя. Мне бы хотелось думать, что мои скромные способности к наблюдению имеют с этим нечто общее.

Я записал его слова дословно, ибо Холмс редко говорил подобные вещи. И хотя это дело не принесло ему ни славы, ни гонорара, я убеждён, что оно доставило ему удовлетворение особого рода — то самое, ради которого он, в конечном счёте, и занимался своим ремеслом.