Как великие писатели уничтожали шедевры: расследование ненависти к собственным книгам

Представьте: вы написали книгу, которая сделала вас богатым и знаменитым. Весь мир обожает вашего персонажа. И вы его — ненавидите. Лютой, настоящей ненавистью.

Именно это чувствовал Артур Конан Дойл к Шерлоку Холмсу — и не скрывал. «Я убью его», — написал он матери в 1893 году. Не злодей в романе, не очередной преступник в деле. Конан Дойл, нормальный английский врач, писал это про собственного персонажа. Про детектива, которого обожала вся Британская империя — и который, по мнению автора, мешал ему заниматься настоящей литературой. Историческими романами. Которые никто не читал.

И убил. В декабре 1893 года Холмс вместе с профессором Мориарти полетел в водопад Рейхенбах. Конан Дойл отпраздновал в одиночестве. Дело закрыто. Можно писать серьёзные вещи.

Серьёзные вещи никто не читал. Через десять лет давление читателей, редакторов и, откровенно говоря, долгов заставило его воскресить детектива. «Пустой дом», 1903 год. Холмс вернулся — живой, невредимый, с каким-то невероятным объяснением про японские борцовские приёмы. Конан Дойл получил деньги. Ненависть никуда не ушла; ещё три десятка рассказов — и всё с той же миной человека, которого заставляют делать нелюбимую работу.

Но Конан Дойл хотя бы не жёг рукописи. Николай Гоголь в феврале 1852 года — сжёг. Второй том «Мёртвых душ». Труд десяти лет. Своими руками, в камине, в четыре часа ночи. Слуга Семён потом рассказывал: барин плакал, молился — и бросил рукопись в огонь. «Вот что я сделал!» — крикнул. И разрыдался.

Это не было безумием — ну, или не только безумием. Гоголь искренне считал, что второй том — богохульство, что он написал нечто опасное для душ читателей. Священник Матвей Константиновский — тёмная история с этим человеком — убеждал его: уничтожь. Гоголь уничтожил. Прошло девять дней, и он умер; голодал намеренно или нет — спорят до сих пор. Несколько листов уцелели случайно, завалившись за обивку. Мы читаем их сегодня и думаем: ради этого он жёг? Текст живой, глубокий, ничуть не хуже первого тома. Но Гоголь решил иначе.

Франц Кафка пошёл ещё дальше. Он не сжигал сам — он оставил инструкцию. «Всё, что я оставлю после смерти... в виде дневников, рукописей, писем... должно быть сожжено без остатка.» Это написано другу Максу Броду. Единственная проблема: Брод ещё при жизни Кафки сказал ему прямо — не выполнит. Кафка это знал. И всё равно написал последнюю волю именно ему.

Почему? Это один из тех вопросов, которые превращают литературоведов в сумасшедших. Возможно, хотел, чтобы его остановили. Возможно, ненавидел свои тексты искренне — половину из них сжёг сам при жизни, это факт. «Процесс», «Замок», «Америка» — всё это вытащил Брод из ящика и опубликовал уже после смерти Кафки в 1924 году. Мировая литература получила трёх гигантов. Кафка умер в уверенности, что умер никем.

Булгаков тоже жёг. В 1930 году — первый вариант «Мастера и Маргариты», рукопись нескольких лет работы. Сжёг в порыве отчаяния после того, как советская цензура запретила всё написанное. Написал Сталину — просить разрешения эмигрировать или хотя бы работу. Сталин позвонил лично. Легендарный звонок, о котором написаны горы исследований. Работу дали. Рукопись осталась пеплом. Но Булгаков начал снова — и в том же романе написал потом: «Рукописи не горят.» Это не мистика. Это личный опыт.

Лев Толстой не жёг. Он просто ненавидел — молча, методично, всю оставшуюся жизнь. «Анна Каренина» в одном из писем — «вонючая книга». Про «Войну и мир» говорил как про что-то несерьёзное. Считал, что все его художественные тексты до духовного перелома — грех; что писать надо простые притчи, понятные крестьянам. Читатели с ним не согласились. Толстой пережил это стоически — злился, писал трактаты, раздавал имущество, ссорился с женой и детьми. И всё равно оставался Толстым, автором тех самых «греховных» романов, которые читают полтора века.

А Фицджеральд просто страдал в тишине. «Великий Гэтсби» вышел в 1925 году и продался тиражом около двадцати тысяч экземпляров при жизни автора — ничтожно мало по сравнению с предыдущими его книгами. Фицджеральд считал «Гэтсби» лучшим, что он написал. Публика предпочла другое. Он умер в 1940 году — в долгах, в забвении, убеждённый в собственном провале. Сегодня «Великий Гэтсби» — обязательное чтение в американских школах; тираж перевалил за двадцать пять миллионов. Фицджеральд этого не увидел.

Набоков и «Лолита» — отдельная ненависть. Набоков писал роман о монстре; о педофиле, который сам себя оправдывает красивым языком, — и рассчитывал, что читатель это увидит. Читатели влюбились в Гумберта Гумберта и решили, что перед ними история любви. «Лолита» стала самой продаваемой его книгой, самой известной, самой переводимой. Набоков до конца жизни объяснял: Гумберт — преступник. Ему не верили. Это, если подумать, страшнее, чем сжечь рукопись. Когда текст жив — но понят ровно наоборот.

Что со всем этим делать? Ну, для начала — принять как факт: великие книги часто пишутся людьми, которые их терпеть не могут. Конан Дойл хотел быть историком. Гоголь — святым. Кафка — небытием. Толстой — крестьянским мудрецом. Ни у кого не получилось. Получились Холмс, «Мёртвые души», «Процесс» и «Анна Каренина». Может, в этом и есть секрет: лучшее пишется не из любви к результату — а из того мерзкого холодка под рёбрами, из невозможности не написать. А потом можно и возненавидеть. Читатели разберутся.