Лента контента

Среди записей о многочисленных делах моего друга мистера Шерлока Холмса имеется одно, которое я долго откладывал, не зная, вправе ли предавать его огласке. Тридцать лет прошло. Пора.

Дело началось в ноябре — точную дату я запомнил, потому что утром в тот день сломался замок на моем саквояже и я, раздраженный, возился с ним добрых полчаса, прежде чем спуститься к завтраку. Холмс сидел у камина в своем любимом кресле. На коленях — утренняя «Таймс», но он не читал. Смотрел на угли.

— Уотсон, — сказал он, не поворачивая головы. — Ваш саквояж. Петли?

— Замок, — буркнул я.

— Замок, — повторил он с такой интонацией, словно это слово его позабавило. — Вам будет интересно узнать, что у нас гость. Через четыре минуты.

Я подошел к окну. Бейкер-стрит была пуста. Ну, почти — извозчик на дальнем углу, мальчишка-газетчик, две дамы с зонтиками. Никого, кто выглядел бы как клиент.

— Четыре минуты, Холмс? Откуда такая точность?

Он развернул газету и ткнул пальцем. Объявление. Маленькое, набранное мелким шрифтом в разделе частных извещений: «М.Х. — ваша просьба будет исполнена. Приду в 10:15. Г.» Я посмотрел на каминные часы. 10:11.

Ровно в 10:15 — секунда в секунду, я проверил по своим карманным часам — миссис Хадсон ввела невысокого человека с впалыми щеками и пронзительно голубыми глазами. Одет аккуратно, но не богато; пальто хорошего покроя, однако потертое на обшлагах. В левой руке — шляпа-котелок, в правой — маленькая коробочка из темного дерева.

— Мистер Гилрой, — сказал Холмс.

Человек вздрогнул.

— Вы меня знаете?

— Я знаю ваше объявление, — ответил Холмс, — а значит, знаю и вас. Садитесь. Уотсон, будьте добры, закройте дверь.

Гилрой сел. Коробочку поставил на колени, обхватив ее обеими руками. Пальцы у него были тонкие, с въевшейся в кожу чернотой — нет, не чернота; что-то вроде латунной пыли, мелкой, как пудра.

— Часовщик, — произнес я вслух, не подумав.

— Разумеется, часовщик, — подтвердил Холмс с легким раздражением, будто я указал на очевидное. Впрочем, так оно и было. — Часовщик с Портобелло-роуд, работающий по преимуществу с механизмами карманного типа, левша по рождению, но переученный — отсюда характерная мозоль на среднем пальце правой руки. Вдовец. Не курит. Завтракал сегодня, но не обедал вчера.

Гилрой побледнел.

— Мистер Холмс, я пришел не для того, чтобы вы читали меня как газету. Мне нужна помощь. Мне... — он запнулся. Посмотрел на коробочку. — Мне нужно, чтобы вы нашли человека, который украл из этих часов — время.

Тишина.

Я, признаюсь, решил, что он сумасшедший. Холмс — нет. Холмс подался вперед, и в его глазах зажегся тот самый огонек, который я видел только в минуты подлинного интеллектуального возбуждения.

— Продолжайте.

Гилрой открыл коробочку. Внутри — карманные часы. Прекрасная работа: золотой корпус с гравировкой, цепочка из мелких звеньев. Он раскрыл крышку. Часы шли. Стрелки двигались. Но циферблат — циферблат был пуст. Ни одной цифры. Ни римской, ни арабской. Гладкая эмаль, белая, без единого знака.

— Вчера цифры были на месте, — сказал часовщик. — Я закрыл мастерскую в семь, запер часы в сейф. Сейф не вскрыт. Утром открыл — вот.

— Химическое воздействие? — спросил я. — Кислота?

— Доктор, я сорок лет работаю с часами. Это не кислота. Краска не стерта, не растворена — ее нет. Как если бы цифр не наносили вовсе. Но я сам, своими руками — понимаете? — я сам расписывал этот циферблат в августе.

Холмс взял часы, поднес к свету, прищурился. Достал лупу.

Минута прошла. Две.

— Гилрой, — сказал он наконец, — это не единственные часы, не правда ли?

Часовщик тяжело кивнул.

— Три пары за последний месяц. Все — из сейфа. Все — одинаково. Стрелки ходят, механизм в порядке, а циферблат — чист.

— И вы никому не сказали.

— Кому? — Гилрой криво усмехнулся. — Полиции? «Извините, инспектор, у меня кто-то крадет цифры с часов?» Меня б упекли в Бедлам к обеду.

Холмс отложил лупу. Встал. Прошелся к окну и обратно — два шага туда, два обратно, его обычный маршрут, когда он думал.

— Вы принесли мне задачу, мистер Гилрой. Настоящую задачу. Я возьмусь.

***

Мастерская Гилроя располагалась в подвальном помещении. Ступени вниз, низкая дверь — Холмс пригнулся, я стукнулся лбом. Внутри пахло металлом, маслом и чем-то еще — не сразу разберешь. Воск, пожалуй; он использовал восковые свечи для тонкой работы, хотя газовый рожок тоже имелся.

Сейф стоял в углу. Обычный сейф, Chubb, добротный, но не из дорогих. Холмс осмотрел его с тщательностью хирурга, ощупал петли, замочную скважину, повертел ключ.

— Никаких следов взлома, — констатировал он. — Ключ один?

— Один. Всегда при мне, на цепочке. — Гилрой показал.

— А ночью?

— Под подушкой. Я сплю наверху, комната прямо над мастерской.

Холмс опустился на корточки перед сейфом. Молчал. Провел пальцем по полу рядом — собрал пыль, поднес к носу, лизнул. Я давно перестал удивляться этой его привычке, хотя каждый раз слегка морщился.

— Мышьяк, — сказал он.

— Что?! — воскликнул Гилрой.

— Нет-нет, не в опасной концентрации. Следовые количества. В пыли. Любопытно. — Он выпрямился. — Скажите, Гилрой, у вас есть соседи? Кто занимает помещение справа?

— Справа? Бакалейная лавка мистера Поттса. Он торгует лет двадцать, безобиднейший человек...

— А слева?

— Слева пусто. Было пусто. С позапрошлого месяца там обосновался какой-то... — часовщик наморщил лоб, — фотограф, кажется. Или аптекарь. Я его почти не видел. Странный тип: приходит поздно, уходит рано.

Холмс посмотрел на меня. Я уже знал этот взгляд.

— Уотсон, прогуляемся к загадочному соседу?

Помещение слева было заперто. Я постучал — безответно. Холмс, появившийся рядом (я не слышал его шагов; проклятые резиновые подошвы), достал из кармана набор отмычек. Через двенадцать секунд — я считал — замок щелкнул.

Внутри было... странно. Вот единственное слово, которое приходит на ум. Комната, залитая красноватым светом. Штор нет. Свет шел от конструкции на столе — стекло, металл, провода, нечто среднее между телеграфным аппаратом и бредом сумасшедшего инженера. В центре — линза, направленная на стену. А на стене — цифры. Римские. Двенадцать штук, по кругу, как на циферблате. Они мерцали, дрожали, казались живыми.

— Бог мой, — прошептал я.

— Оставьте Бога, — ответил Холмс. — Это оптика.

Он подошел к конструкции и начал ее разбирать — не руками, глазами. Через минуту объяснил. И все, как всегда у Холмса, оказалось до обидного рациональным.

Сосед, некий Джеймс Моттрам (визитные карточки в ящике стола), был не фотографом и не аптекарем, а изобретателем-неудачником, который разработал способ переносить изображение с одной поверхности на другую при помощи света и химического состава, содержавшего следы мышьяка. Проще говоря — «снять» краску с предмета и «спроецировать» на другую поверхность. Грубо, несовершенно, но работающе: через стену, через микроскопические отверстия, которые он просверлил между своим помещением и мастерской Гилроя.

— Но зачем? — не понимал часовщик. — Зачем красть цифры с часов?

— Не красть, — поправил Холмс. — Переносить. Моттрам не вор в привычном смысле. Он одержимый. Он создает... — Холмс кивнул на стену с мерцающими цифрами, — произведение. Или, по крайней мере, считает, что создает.

Моттрама мы нашли вечером, в пабе на углу Вестборн-Гроув. Нервный человек лет тридцати пяти, с ожогами на пальцах и горящими — без метафоры — глазами. Он не сопротивлялся. Он был рад. Он хотел, чтобы кто-нибудь увидел.

— Понимаете, — говорил он, пока Лестрейд защелкивал наручники (с некоторым недоумением, ибо статья обвинения выглядела, мягко говоря, экзотично), — время — это не абстракция. Время — это символы. Снимите символы — и время остановится. Я почти доказал. Еще немного...

— Время не остановилось, — заметил я.

— Стрелки-то ходят! — воскликнул Моттрам с видом человека, которому указали на трагический изъян его теории. — Стрелки... да. Это проблема. Нужно снять и стрелки.

Холмс стоял чуть в стороне, засунув руки в карманы. На его лице — или мне показалось? — мелькнуло что-то похожее на сочувствие. Он быстро отвернулся.

***

Уже в кэбе, по дороге домой, я спросил:

— Вы пожалели его?

Молчание.

— Холмс?

— Знаете, Уотсон, что отличает гения от безумца?

— Результат?

— Аудитория, — сказал Холмс и замолчал до самой Бейкер-стрит.