Лента контента

Есть такой тип людей — тех, кого современники считают неудобными, а потомки записывают в пророки. Золя был именно из таких. Пока он был жив, его книги называли грязными, его самого — моральным уродом, а один из самых громких его поступков закончился уголовным делом. Потом он умер при обстоятельствах, которые историки до сих пор не могут толком объяснить. И стал национальным героем. Нормальная судьба для нормального гения.

Родился 2 апреля 1840 года в Париже. Отец — итальянский инженер Франческо Золя, человек с проектами и амбициями; умер, когда Эмилю было семь. Мать — Эмили Мезеран, французская мещанка без особого состояния. После смерти отца начались долги, судебные тяжбы из-за незавершённых строительных контрактов, переезды. Никакой романтики нищего детства, никакой красоты. Просто нищета.

В лицее Экс-ан-Прованса — Поль Сезанн. Будущий гений живописи и будущий гений прозы встретились на одной скамейке, ходили по горам, читали Гюго вслух и наперебой мечтали завоевать Париж. Оба уехали. Оба добились своего. Потом поссорились — окончательно и на всю жизнь. Золя написал роман «Творчество» (1886), и все решили, что неудавшийся художник Клод Лантье — это Сезанн. Сезанн решил так же. Больше не разговаривали. Бывает.

Двадцатилетним Золя оказался в Париже без денег и без перспектив. Работал на складе в издательстве Ашетт — разносил пакеты, открывал ящики, вёл учёт чужих книг. Есть что-то горькое в этой картине: человек, который через двадцать лет станет самым читаемым писателем Франции, таскает коробки с романами других авторов. Хотя, может, это как раз то, что нужно — понюхать чужой кухни, прежде чем открыть свою.

Первый настоящий скандал — «Тереза Ракен» (1867). Критики взвыли: безнравственно, физиологично, грязно. Золя написал предисловие ко второму изданию, где объяснил, что он учёный, а не моралист, и изучает людей как врач изучает тела. Друзей это не прибавило. Читателей — прибавило. Разница, честно говоря, небольшая.

Потом — «Ругон-Маккары». Двадцать романов. Двадцать. Одна семья, пять поколений, вся Вторая империя и начало Третьей республики. Золя поставил перед собой задачу, которую до него в таком масштабе никто не решал: показать, как наследственность и социальная среда лепят человека — или ломают. Дарвин, прочитанный через грязные парижские переулки и шахтные штреки.

«Западня» (1877) — рабочие кварталы и алкоголизм как медленное самоубийство целого района. «Жерминаль» (1885) — шахтёры, нищета и забастовка, которая кончается ничем. «Нана» (1880) — куртизанка, разоряющая мужчин с методичностью налоговой инспекции. Каждый роман — скандал. Каждый — бестселлер. Золя умел совмещать социальную лекцию с тем, что сегодня назвали бы «контентом для взрослых», и это была не случайность — это была стратегия.

Деньги пришли. Пришла слава. Дом в Медане, куда собирались молодые натуралисты — Мопассан, Гюисманс. Пришла и Жанна Розеро — двадцатилетняя белошвейка, которую Золя встретил в сорок восемь лет и которая родила ему двух детей. При живой жене Александрине. Та знала. Терпела. После смерти мужа даже усыновила детей — ненависть к тому времени успела остыть, превратившись во что-то другое, не имеющее точного названия. История, в которой нет ни одного простого человека.

Но самое громкое — «Я обвиняю». 13 января 1898 года. Открытое письмо президенту Республики в газете L'Aurore. Дело Дрейфуса: еврейский офицер, осуждённый за шпионаж на основании поддельных документов. Армия знала. Правительство знало. Все молчали. Золя написал шесть тысяч слов и прямо назвал виновных по именам — военных, чиновников, судей. Стоп. Это требовало такого мужества, которое сегодня сложно даже вообразить.

Итог? Уголовное преследование за клевету. Год условно, штраф, бегство в Англию. Одиннадцать месяцев в лондонских пансионах — почти без языка, с минимумом денег, под чужим именем. Потом вернулся. Потом Дрейфуса наконец оправдали — в 1906 году. Золя этого не увидел.

Сентябрь 1902 года. Золя найден мёртвым в спальне: угарный газ из засорённого дымохода. Официально — несчастный случай. Только трубочист, работавший в том доме, якобы незадолго до собственной смерти признался, что намеренно заблокировал вытяжку. Мстил за тех, кого Золя обвинил. Документальных доказательств нет. Есть версии. Есть мерзкий холодок под рёбрами, когда читаешь об этом.

В 1908 году гроб перенесли в Пантеон. Рядом с Гюго, Руссо, Вольтером. Франция, которая шесть лет назад требовала для него тюрьмы, теперь укладывала его рядом со своими богами. Всё правильно и справедливо — с опозданием лет на пятьдесят, но справедливо.

Сто восемьдесят шесть лет. Читают до сих пор — «Жерминаль» переиздаётся каждые несколько лет, «Нана» не сходит с полок. «Я обвиняю» цитируют всякий раз, когда журналист решает написать то, за что его могут посадить. И дымоход. Проклятый дымоход, который, может быть, никто намеренно и не засорял — а может, засорили. Такие вещи лучше не знать наверняка. Интереснее так.

Сентябрь 1902 года, Париж. Эмиль Золя найден мёртвым в спальне — угорел от дыма. Официальная версия: несчастный случай, заблокированный дымоход. Занавес. Только вот в 1953 году некий кровельщик на смертном одре признался, что дымоход заткнул намеренно. Имя так и не всплыло официально — или не захотело всплывать. И вся эта история становится удивительно понятной, если знать, что этот пожилой грузный писатель успел разозлить французскую армию, половину прессы, весь антисемитский лагерь страны — и попутно получить обвинительный приговор суда. Вопрос «кому было выгодно» здесь не праздный.

Но начать надо не с конца.

Эмиль Золя родился 2 апреля 1840 года в Париже — хотя вырос в Экс-ан-Провансе, где его лучшим другом был некий Поль Сезанн. Да-да, тот самый. Два будущих великих, оба провинциалы в большом городе, оба хотели сделать что-то, от чего у публики сведёт челюсть. Получилось у обоих. Правда, дружба в итоге треснула: Сезанн решил, что узнал себя в неудавшемся художнике из золяевского романа «Творчество», — и обиделся навсегда. Это, конечно, отдельная история; просто имейте в виду, что Золя умел задеть даже тех, кого по-настоящему любил.

Отец — итальянский инженер Франческо Золя, строивший плотину под Эксом. Умер, когда сыну было семь лет, оставив семью без денег. Мать тащила их как могла. Будущий классик французской литературы провалил выпускной экзамен. Потом ещё раз. Дважды подряд. Это стоит помнить всякий раз, когда аттестат начинают принимать за мерило чего бы то ни было.

Главный проект всей его жизни — цикл «Ругон-Маккары». Двадцать романов о пяти поколениях одной семьи в эпоху Второй империи — и Золя писал их двадцать два года, с 1871 по 1893. Это не просто романы; это педантично выстроенная машина по исследованию того, как среда, наследственность и деньги ломают или лепят человека. Золя читал медицинские трактаты, спускался в шахты, ходил по рынкам и борделям — буквально, с блокнотом в руках. Натурализм в его исполнении — это не литературная поза; это полевая работа социолога, которому вдобавок хватает таланта превратить статистику в живых людей.

«Западня» вышла в 1877 году — и вызвала скандал, который сегодня сложно себе представить. Роман о пьющей прачке, её опустившемся муже и медленном разрушении всей семьи, написанный языком парижских рабочих предместий: грубым, живым, без лакировки. Буржуазная пресса завопила об аморальности. Рабочая пресса завопила об оскорблении рабочего класса. Обе стороны были, в общем-то, не правы — или правы одновременно, смотря под каким углом. Золя стал знаменит. И богат. Что само по себе неплохо после детских лет в нищете.

«Нана» — история другого рода. Куртизанка, пожирающая состояния так же равнодушно, как огонь пожирает бумагу; женщина, перед которой ничком падают аристократы, генералы, биржевые спекулянты. Роман вышел в 1880 году, и первый тираж смели в первый же день. Год до выхода Золя буквально ходил за кулисами парижских театров, разговаривал с актрисами и содержанками, записывал детали. Сегодня «Нану» легко читать как историческую экзотику; труднее осознать, насколько это было взрывоопасно — показать обществу, что оно, гордящееся своей культурой, держится на грязных деньгах и двойных стандартах.

«Жерминаль» — вот тут уже не до смеха. 1885 год. Золя провёл несколько недель в угольных шахтах севера Франции, разговаривал с горняками, лез в забой — и написал роман о забастовке. О людях, которые медленно умирают под землёй, и над ней тоже — от голода и безнадёги. Никаких хороших концов, никаких спасительных благодетелей. Революция вспыхивает — и гаснет. Вожак в тюрьме. Но в финале — весна, земля, что-то прорастает снизу. Это не оптимизм в привычном смысле; это что-то более тяжёлое — вера в то, что процесс запущен и его уже не остановить. «Жерминаль» — один из самых честных романов о труде и классовой ненависти из всего XIX века. И читается, чёрт возьми, как хороший детектив.

А потом случилось дело Дрейфуса.

1894 год: капитан французской армии Альфред Дрейфус — еврей, что в тогдашней Франции имело значение, которое сложно переоценить, — обвинён в шпионаже в пользу Германии на основании сфабрикованных доказательств. Настоящий виновник известен нескольким офицерам и прикрыт. Дрейфус отправлен на Чёртов остров. Золя следил за делом сначала издалека, потом всё ближе — и 13 января 1898 года в газете «Орор» вышла его открытая статья под заголовком «Я обвиняю». Три страницы. Прямые обвинения военному командованию и государственным чиновникам — поимённо, с формулировками, от которых не отвертеться. Тираж «Орор» в тот день — триста тысяч экземпляров вместо обычных тридцати. Просто вдумайтесь в эту цифру.

Суд пришёл быстро. Осуждён за клевету: год тюрьмы, штраф. Друзья уговорили бежать в Англию — он провёл там почти одиннадцать месяцев, в Лондоне, в дождях, в чужом языке, с мерзким холодком тоски под рёбрами. Вернулся, когда дело начало разваливаться само собой. В 1906 году Дрейфуса полностью реабилитировали — через четыре года после смерти Золя. Он этого не увидел. Но без его статьи пересмотра дела могло и не случиться вовсе.

Французская академия так и не приняла его. Выдвигали больше двадцати раз. Отказывали каждый раз. В этой цифре есть что-то почти смешное — почти, потому что смеяться здесь не выходит.

Сто восемьдесят шесть лет со дня рождения. Его романы до сих пор в университетских программах, в списках «что читать о XIX веке», в экранизациях — плохих и хороших. «Жерминаль» снимали раз пять. «Нану» — больше. Его именем названы улицы. Прах в Пантеоне.

И всё же — дымоход. Кровельщик. Смертное ложе.

Может, и правда несчастный случай. Но Золя всю жизнь писал о том, как удобные официальные версии прикрывают неудобную правду. Было бы странно, если бы его собственная смерть оказалась исключением из этого правила.

186 лет назад в Париже родился человек, которого Франция сначала обожала, потом требовала посадить в тюрьму, а потом хоронила с государственными почестями. Типичная французская история, если вдуматься.

Эмиль Золя — это не «классик», которого проходят в школе и забывают на следующий день после экзамена. Это мужик, который вылез из настоящей нищеты, написал двадцать романов об одной семье, вляпался в главный политический скандал эпохи — и до сих пор остаётся неудобным. В хорошем смысле слова.

Его отец — итальянец Франческо Золя, инженер, строивший канал в Эксе. Умер, когда Эмилю было семь лет. Оставил семью без гроша и с кучей долгов. Мать — Эмили Обер — тянула сына одна. Они переезжали, судились с кредиторами отца, голодали. В юности Золя ловил воробьёв на крышах парижских домов и жарил их — не метафора, буквальный задокументированный факт его биографии. Воробьёв. На крыше. В Париже. Потом работал на таможне, потом в издательстве Ашетт; там научился главному: как продавать книги. И применил это знание с хирургической точностью.

«Ругон-Маккары» — двадцать романов об одной семье на протяжении двух поколений, на фоне Второй империи. Золя задумал это как научный эксперимент: что наследственность делает с людьми? Как среда лепит характер? Натурализм — литература как социальная наука. Звучит занудно. Но посмотрите, как это работает на практике.

«Жерминаль» — шахтёры на севере Франции, забастовка, голод, дети, умирающие в штреках. Золя сам спускался в шахту, ходил с рабочими, записывал всё. В романе есть сцена линчевания лавочника голодной толпой — написана так, что до сих пор читается на одном дыхании и с мерзким холодком под рёбрами. «Нана» — куртизанка, которая разоряет аристократию одним своим существованием; роман вышел тиражом, от которого у издателей кружилась голова. «Западня» — как алкоголь уничтожает семью рабочих изнутри, задолго до того, как убивает снаружи. Каждый роман — конкретная среда, конкретная патология общества. Буржуазная пресса называла Золя «певцом сточных канав». Церковь морщилась. Правительство нервничало. Народ раскупал тиражи, неприличные по меркам эпохи.

Но настоящая история — та, что осталась в учебниках — началась в 1894 году, когда французского офицера Альфреда Дрейфуса обвинили в шпионаже в пользу Германии. Дрейфус был евреем — и именно это, если честно, было главной причиной, по которой его осудили с такой торопливостью. Доказательства? Сфабрикованные. Следствие? Проведённое так, что профессиональный прокурор покраснел бы. Дрейфуса отправили на Чёртов остров — каторжная тюрьма у берегов Гвианы. Четыре года Франция делала вид, что всё нормально.

В январе 1898 года Золя опубликовал в газете L'Aurore письмо президенту республики. Начиналось оно словами: «J’accuse!» — «Я обвиняю!». Методично, пункт за пунктом, Золя обвинял военных в фальсификации, суд — в беззаконии, правительство — в соучастии. Назвал имена. Перечислил доказательства. Тираж газеты в тот день — 300 000 экземпляров. Для 1898 года — беспрецедентно.

Что случилось дальше — само по себе готовый роман. Золя оказался под судом за клевету на армию. Приговор: год тюрьмы и штраф. Он бежал в Англию — не романтически, а буквально в ночи, взяв минимум вещей. Год прожил в эмиграции, мрачный, оторванный от семьи, раздражительный. Дело рассыпалось само собой: выяснилось, что ключевые документы обвинения подделал полковник Анри, который потом перерезал себе горло в камере. Золя вернулся. Дрейфус был оправдан.

В 1902 году Золя умер — угарный газ из неисправного камина. Следствие закрыло дело как несчастный случай. Некоторые историки считают иначе: слишком много было людей, которым он мешал жить, и кое-кто из них имел реальный доступ к его дому. Версия, а не установленный факт — но красноречивая версия. На похоронах — десятки тысяч человек на улицах Парижа. Анатоль Франс произнёс над гробом: «Он был моментом человеческой совести».

Что остаётся сегодня? Ну, во-первых, романы — они работают. «Жерминаль» читается так, будто написан не в 1885-м, а вчера — про другую шахту и другую забастовку. Механика угнетения не меняется, меняются только декорации. «Нана» — про то, как общество потребляет женщин и притворяется, что это они виноваты. «Западня» — про то, как нищета убивает людей задолго до того, как те это замечают. Ничего из этого не устарело. Жаль, если честно.

И ещё остаётся жест. Взять и вмешаться. Не написать роман про это, не намекнуть в аллегориях — прийти и сказать прямо. Это стоило Золя эмиграции, здоровья и, возможно, жизни. Но человек вышел на свободу. И кто-то должен был это сделать.

186 лет. Золя до сих пор неудобен. Значит, написал правильно.

186 лет назад родился человек, которого Франция сначала обожала, потом судила, потом — уже после смерти — торжественно уложила в Пантеон. Эмиль Золя. Имя знают все, читал — кто-то, а про биографию помнят единицы. И совершенно зря.

Начнём с конца. Сентябрь 1902 года. Золя с женой ночуют в парижской квартире. Утром служанка находит писателя мёртвым — отравление угарным газом, дымоход заблокирован. Несчастный случай? Официально — да. Только потом один парижский трубочист якобы признался, что заткнул трубу намеренно. Признание нигде не зафиксировано, дело не возбуждалось. Удобная смерть для человека, который умел злить тех, кто у власти.

А злить он умел. Причём с детства.

Отец — итальянец, инженер, умер когда Эмилю было семь. Мать осталась без гроша. Мальчик рос в Эксе, дружил с Полем Сезанном — тем самым Сезанном, да, они вместе лазали по холмам Прованса и мечтали о великом. Потом Париж, нищета, несколько лет буквально на грани. Говорят, ел воробьёв, которых ловил с подоконника. Это не метафора про творческие муки, это просто голод. Впрочем, биографы об этом эпизоде спорят — может, байка, может, правда. В любом случае, Золя хорошо знал, что такое дно изнутри, а не из окна экипажа.

Когда деньги наконец появились — уже после первых публикаций — он придумал себе проект. Двадцать романов. Двадцать! Одна большая семья, Ругон-Маккары, пять поколений, Вторая империя как фон. Алкоголизм, проституция, шахтёрский труд, политика, биржевые спекуляции, искусство. Всё разом. Он назвал это натурализмом — литература как наука, писатель как врач, который вскрывает общество, а не украшает его розочками и аллегориями.

«Западня» вышла в 1877-м. Жерве — прачка, муж — рабочий, алкоголизм, нищета, облупленные стены, запах прогорклого жира. Парижские газеты взвыли: непристойно, аморально, нападки на рабочий класс. Рабочий класс, кстати, читал взахлёб. Тридцать восемь тысяч экземпляров за год — по тем временам это было нечто вроде бестселлера на всю страну. Критики визжали; кассы работали.

Потом «Нана» — роман про куртизанку, которая сводит с ума аристократов. Снова скандал, снова тиражи. Золя написал её быстро, почти взахлёб, и видно, как он получал удовольствие изображая то, как уважаемые мужчины — с медалями, поместьями и законными супругами — теряют голову из-за женщины, которую при других обстоятельствах не пустили бы в парадную дверь.

Но лучшее — «Жерминаль», 1885 год.

Шахтёры на севере Франции. Забастовка. Голод. Жандармы. Золя три месяца жил в шахтёрском городке, спускался в шахты лично, разговаривал с рабочими, сидел в их домах. Настоящее журналистское расследование, только оформленное как роман. Сцена, где стачечники разносят лавку ростовщика — один из самых мощных эпизодов во всей французской литературе XIX века. Не красиво, не поэтично; страшно и правдиво. Та самая злость, которая копится годами, пока не выходит наружу — и тогда уже не остановишь.

Двадцать романов он написал. Тринадцать лет. Это полтора романа в год, если кому-то интересна арифметика.

А потом — дело Дрейфуса. 1898 год. Альфред Дрейфус, офицер-еврей, сидит на Чёртовом острове за шпионаж, которого не совершал. Многие об этом знали. Военное командование точно знало. Правительство — тоже. Пресса делала вид, что не знает, или орала об измене ещё громче. Золя написал открытое письмо президенту республики. Называлось «Я обвиняю». Семь тысяч слов. Поимённо — этот солгал, этот скрыл, этот подделал доказательства. Без экивоков. Без дипломатических оговорок.

Газета «Орор» напечатала его тринадцатого января. Триста тысяч экземпляров разошлись за один день.

Суд состоялся незамедлительно. Золя получил год тюрьмы и штраф — за клевету на армию. На армию! Которая посадила невиновного человека. Друзья уговорили бежать — поезд, Лондон, отель в пригороде Норвуд, одиннадцать месяцев эмиграции. Он не знал английского. Скучал по Парижу так, что писал жене каждый день по два-три письма. Дрейфуса в итоге оправдали. Золя вернулся.

И через три года умер от угарного газа. В собственной квартире. Заблокированный дымоход.

Перезахоронили его в Пантеоне в 1908 году. Бывает же: сначала осуждаешь человека, потом кладёшь к великим. Дрейфус стоял у гроба — живой, реабилитированный. На церемонии некто выстрелил в него и промахнулся. Будто история никак не могла успокоиться.

Что такое Золя сегодня? Писатель, которого стоит читать по двум причинам. Первая: он показал, что литература может быть неудобной, некрасивой, раздражающей — и от этого только сильнее. Вторая: «Жерминаль» объясняет про социальное неравенство лучше любого учебника по экономике. Без графиков, без умных слов. Просто человек спускается в шахту — и ты понимаешь всё.

186 лет. Это много. Актуальность — нет, не убывает.

Второго апреля исполняется сто восемьдесят шесть лет со дня рождения Эмиля Золя. Имя, которое во французских учебниках стоит рядом с Гюго и Флобером, — а в жизни этот человек получал не литературные премии, а повестки в суд. Его книги жгли. Его исключали из академий. Его приговорили к тюрьме — и он бежал в Англию, как какой-нибудь авантюрист, а не главный писатель Франции.

Труба. Заблокированная дымоходная труба. Вот что официально убило Золя в сентябре 1902 года — угарный газ ночью, пока он спал. Несчастный случай, сказали власти. Только вот спустя полвека один пожилой кровельщик на смертном одре признался, что в ту ночь намеренно заткнул трубу в доме писателя. По политическим соображениям. Следствие дело, конечно, давно закрыло. Но вопрос висит — как и всегда, когда уходят неудобные люди.

Начнём сначала — потому что история Золя начинается не во Франции, а в Италии. Его отец, Франческо Золя, был инженером из Венеции; именно поэтому фамилия звучит совсем не по-французски. Франческо умер, когда Эмилю было семь, оставив семью в долгах. Дальше — бедность, Париж, провальные экзамены в университет (дважды), работа упаковщиком в издательстве. Человек, которому предстояло изменить европейскую литературу, грузил книги. Не метафора — буквально укладывал тюки.

Потом случился замысел. Огромный, почти безумный — двадцать романов об одной семье, Ругон-Маккарах, на протяжении трёх поколений под Вторую Империю. Натурализм — так Золя назвал свой метод. Что это значило на практике? Прежде чем писать о шахтёрах — он спускался в шахту. Прежде чем описывать торговлю — месяцами изучал универмаги, разговаривал с продавщицами, записывал. Прежде чем описывать алкоголизм в «Западне» — ходил в кабаки парижских предместий и смотрел. Просто смотрел. Это было новое слово в литературе: не романтика, не мелодрама, а документ.

«Западня» (L’Assommoir) вышла в 1877-м. В груди у Парижа что-то дёрнулось — неприятно, как вскрытый нарыв. История прачки Жервезы, которую сломали бедность и пьянство мужа, была написана языком рабочих кварталов: грубым, физиологичным, без малейших прикрас. Критики — в том числе вполне уважаемые — назвали книгу «сточной канавой». Продалась она в сотнях тысяч экземпляров. Так бывает.

Потом «Жерминаль» — может, лучшее, что написал Золя. 1885 год, забастовка угольщиков на севере Франции. Этьен Лантье спускается в шахту, и читатель спускается вместе с ним — в темноту, сырость, в мир, где люди умирают молодыми и никому до этого нет дела. Роман был не просто социальным — он был физически ощутимым. Запах угля, сжатый воздух, вибрация от взрыва. Золя изучал реальные забастовки, читал полицейские отчёты, разговаривал с горняками. А потом написал так, что французский парламент обсуждал реформы. Литература как политический инструмент — это не метафора. Это буквально то, что произошло.

«Нана» — отдельная история. Дочь той самой Жервезы из «Западни», выросшая в грязи, ставшая актрисой и куртизанкой, разрушающей мужчин, как хорошо отлаженная машина. Книгу немедленно объявили порнографией. В России запретили. В Англии косились. Первый тираж разобрали за день. Такое вот противоречие: порнография, которую все читали.

Но всё это — романы, скандалы, суды за «безнравственность» — меркнет перед одним письмом. «Я обвиняю» (J'accuse) — январь 1898 года. Золя опубликовал его в газете L'Aurore; редактор напечатал триста тысяч экземпляров вместо обычных тридцати тысяч. Дело Дрейфуса — еврейского офицера, осуждённого за шпионаж на основе сфабрикованных доказательств, — раскололо Францию пополам. Армия, церковь, правые националисты — все были против пересмотра. Золя встал на другую сторону. Письмо называло по именам военных чиновников, фальсифицировавших улики. Резонанс был такой, что слово «J'accuse» до сих пор знают даже те, кто никогда не читал Золя — ни строчки.

Результат? Суд. Приговор — год тюрьмы и крупный штраф. Золя бежал в Лондон. Провёл там одиннадцать месяцев в каком-то пригородном захолустье, тоскуя по Франции, не зная толком английского. Пересылал жене шифрованные письма, скучал. Потом вернулся — когда дело немного улеглось. Дрейфуса в итоге оправдали. Посмертно. После того как Золя был уже мёртв.

Смерть. Снова та труба. Официальная версия — несчастный случай. Версия неофициальная, которую французские историки не спешат подтверждать, но и с уверенностью не опровергают — намеренное убийство. Слишком много людей имели на него зуб. Слишком удобно всё получилось. В 1953 году журналист Жан Бореаль записал показания кровельщика, который якобы признался: да, заткнул трубу. По политическим соображениям. Доказать уже невозможно — все участники давно мертвы. Но и забыть не получается.

Вот что интересно: Золя при жизни двадцать четыре раза выдвигался на членство во Французскую академию. Двадцать четыре — каждый раз отказ. После смерти его прах торжественно перенесли в Пантеон — туда, где лежат Вольтер, Руссо, Гюго. Академия так и не приняла. Зато Пантеон — принял. Это что-то говорит о том, как работает официальное признание: пока человек жив и опасен — его игнорируют; когда мёртв и безвреден — чтут.

Сто восемьдесят шесть лет. «Жерминаль» входит в школьные программы десятков стран. «Западня» — символ социального реализма. «Нана» регулярно переиздаётся и по-прежнему вызывает споры. Метод устарел? Возможно. Но вот что не устарело: писатель, который видит несправедливость, называет её по имени и готов платить за это личную цену — такой писатель нужен всегда. Во все эпохи. Особенно в те, когда трубы начинают подозрительно засоряться.

186 лет назад, 2 апреля 1840 года, в Париже родился человек, которому суждено было написать самые грязные, самые честные и самые точные романы XIX века. Эмиль Золя. Сын итальянского инженера и французской прачки — в общем, не из тех, кому открыты двери в литературные салоны.

Отец умер, когда Эмилю было семь. Хорошее начало для будущего певца нищеты.

Золя долго мыкался. Нет — не так. Он нищенствовал по-настоящему: съёмная комнатушка на левом берегу, охота на воробьёв ради пропитания (его собственные слова, не метафора), горе-поэзия на продажу за гроши. Потом повезло: взяли в издательство Ашетт — разбирать посылки, отвечать на письма. Там он понял, что хочет писать не о прекрасном и вечном, а о шахтах, борделях, кабаках и сточных канавах. Потому что именно там живёт большинство людей. Не в салонах.

«Жерминаль», 1885 год. Забастовка шахтёров, голод, трупы, проблеск надежды — и снова голод. Критики морщились. Буржуазная Франция крутила пальцем у виска. А роман стал одним из важнейших текстов столетия — документом, который точнее любых парламентских отчётов объяснял, каково оно: работать под землёй и умирать раньше сорока. Перед написанием книги Золя несколько дней провёл в настоящей шахте вместе с горняками. Реально спускался. Дышал углём. Видел лица.

Нужно остановиться и сказать прямо: Золя был графоман. Производительный, системный, почти маниакальный. Цикл «Ругон-Маккары» — двадцать романов об одной семье на протяжении Второй империи. Двадцать! По роману в год, горы заметок на карточках, поездки на места событий — виноградники, скотобойни, шахты, биржи, военные поля. Перфекционизм, помноженный на одержимость. Флобер, глядя на это, наверное, нервно грыз перо.

«Нана» (1880) — про куртизанку, которая уничтожает мужчин с такой методичностью, что это начинает напоминать промышленный процесс. В груди у тех мужчин, надо думать, что-то дёргалось — как рыба на крючке. Золя не делал из неё жертву и не делал злодейку. Он показывал механизм: общество создаёт Нану, потом Нана планомерно разбирает это общество на запчасти. Красиво, если наблюдать со стороны. Неприятно, если ты один из этих запчастей.

«Западня» (L’Assommoir, 1877) — про алкоголизм в рабочем квартале Парижа. Первый роман, описавший пьянство без морализаторства: не «какое ужасное падение человека», а «вот среда, вот тупик, вот следующий стакан, и ничего удивительного». Буржуазия была возмущена. Рабочие — тоже, по другим причинам: казалось, их выставили животными. Тут есть о чём поспорить; однако текст остался. Все они прошли, а он — нет.

Потом случился Дрейфус.

1894 год. Еврейский офицер Альфред Дрейфус обвинён в шпионаже в пользу Германии. Доказательства шиты белыми нитками — причём шиты торопливо, крупными стежками, на виду. Настоящий виновник армии известен, но признать это — значит признать, что военное командование лгало. Армия молчала. Франция молчала. И тут — Золя.

13 января 1898 года. Газета L’Aurore. Передовица на всю первую полосу: «J’accuse…!» — «Я обвиняю!» Золя называл имена, предъявлял факты, требовал пересмотра дела. Это была не литературная эссеистика — это была бомба, заложенная прямо под фундамент государственного вранья. Тираж газеты — триста тысяч экземпляров за день. Рекорд эпохи. Золя немедленно потащили в суд за клевету на армию. Следствие было скорым. Приговор — год тюрьмы и штраф. Золя уехал в Лондон: ждать, пока адвокаты воевали с французским правосудием, и писать очередной роман — куда ж без этого.

Дрейфус в конечном счёте был оправдан. Полностью, официально, с извинениями. Золя вернулся во Францию. А в сентябре 1902 года умер — отравление угарным газом в собственной спальне. Официально: несчастный случай, забитая дымовая труба. Неофициально — слухи ходили десятилетиями: трубу будто бы заткнули намеренно. Якобы кровельщик, работавший в доме накануне, признался в этом на смертном одре. Может, правда. Может, красивая легенда. Но те, кому Золя при жизни не давал покоя, явно не рвались разбираться.

Нобелевскую премию он так и не получил — номинировался несколько раз, но шведский комитет находил его, по всей видимости, слишком неудобным. Или слишком французским. Зато в 1908 году его прах перенесли в Пантеон — рядом с Гюго и Руссо. Что, пожалуй, убедительнее любой премии и любого приговора.

186 лет — и до сих пор актуально. «Жерминаль» читают профсоюзные активисты и студенты с потрёпанными Марксами под мышкой. «Нана» — феминистки и их оппоненты; каждые находят там своё, и оба правы по-своему. «J’accuse» цитируют всякий раз, когда государство врёт, а журналист всё-таки решает написать правду — зная, чем это может кончиться. Золя умел видеть социальные механизмы насквозь и описывать их без прикрас, без жалости и без умиления. Редкий дар. И, как выяснилось, довольно опасный.

2 апреля 1840 года. Париж, улица Сен-Жозеф. Родился мальчик с четырьмя именами: Эмиль Эдуар Шарль Антуан. Родители, видимо, ещё не знали, что этому человеку хватит одной фамилии на всю историю мировой литературы.

Отец — итальянский инженер, мать — француженка. Отец умер, когда Эмилю было семь, и семья осталась без денег. Это важно: Золя знал, что такое бедность не по книгам. Он жил в ней — в той самой, когда продают мебель, чтобы купить хлеб. Позже это знание стало сырьём для двадцати романов.

Провалился на выпускном экзамене. Дважды. Не поступил никуда. Работал упаковщиком на складе, потом библиотекарем. В двадцать два устроился рекламщиком в издательство «Ашет», читал книги вместо обеда и писал по ночам — стандартная история успеха для тех, кому нечего было терять.

Первый роман вышел в 1864-м. Провал. Второй — тоже ничего особенного. Но в 1868 году Золя придумал штуку, которая обеспечила ему место в учебниках: цикл «Ругон-Маккары» — двадцать романов об одной семье на протяжении двух поколений под правлением Наполеона III. Звучит скучно? Это как раз тот случай, когда аннотация не передаёт ровным счётом ничего.

«Западня» (L'Assommoir) вышла в 1877-м и взорвала французское общество. Роман о рабочих кварталах Парижа, об алкоголизме, о том, как нищета разбирает людей по швам — написан языком самих рабочих, с их жаргоном и почти физически ощутимой безысходностью. Критики взвыли: безнравственно! Натурализм — это просто способ смаковать грязь! Золя ответил примерно так: «Я описываю то, что есть. Если вам противно — значит, вы никогда не бывали в этих кварталах. Съездите». Книга разошлась тиражом, который по тем временам был просто неприличным. Золя купил поместье и нанял прислугу.

Потом — «Нана». 1880 год. Роман о куртизанке, которая разоряет богатых мужчин не из злобы, а просто потому что умеет — как кошка, которая не думает о мышах, просто ловит. Скандал с предсказуемым итогом: бешеные продажи. Золя к тому моменту понял формулу: пиши правду о том, о чём молчат, — и тебя будут ненавидеть те, кто прочтёт первым, и любить все остальные.

«Жерминаль» — 1885-й — это уже другой уровень. Шахтёры севера Франции, забастовка, голод, люди, умирающие под землёй. Золя спустился в настоящие шахты, прожил среди горняков несколько недель, записывал всё подряд — запах угольной пыли, звук кирки о породу, разговоры в бараке после смены. Роман до сих пор читается как репортаж, только написанный так, что репортажи рядом не стояли. Там есть сцена, когда шахтный канат рвётся и клеть падает вниз с людьми — она читается как удар под дых, даже если знаешь, что будет дальше. Это лучшая книга о классовом конфликте в европейской литературе XIX века — без всяких «наверное».

Но главное, что сделал Золя, — это даже не романы.

13 января 1898 года в газете «Орор» вышло письмо. Четыре тысячи слов. Называлось «J'accuse» — «Я обвиняю». Золя прямо называл по именам французских генералов и разведчиков, которые сфабриковали дело против капитана Альфреда Дрейфуса — еврея, осуждённого за шпионаж, которого он не совершал. Дрейфус гнил на Чёртовом острове. Доказательства вины были поддельными. Все, кто знал, — молчали. А Золя, которому к тому времени уже было 57 лет, обеспеченный, знаменитый, с репутацией, которую легко потерять и трудно вернуть, — взял и написал. Сел и написал.

Тираж «Орор» в тот день — триста тысяч экземпляров. Золя получил угрозы, оскорбления и судебный иск. Его судили за клевету — осудили — и ему пришлось бежать в Англию. Год в эмиграции. Один. В чужой стране, без языка, в дождливом Лондоне. Дрейфуса реабилитировали в 1906-м. Золя не дожил четыре года: в сентябре 1902-го он угорел в собственном доме от засорённого дымохода. Жена выжила. Приговор официальный — несчастный случай.

Только через несколько лет умирающий трубочист якобы признался, что той ночью намеренно заткнул дымоход. Показания так и не проверили. Расследования не было. Дело закрыто. Точка.

186 лет — а Золя до сих пор раздражает. Его называют занудным натуралистом: слишком много деталей, слишком мрачно, слишком много грязи. Ну да. «Жерминаль» — не развлечение. «Западня» — не для лёгкого вечера с пледом. Но это литература, которая трясёт тебя за грудки и говорит: посмотри как следует, не отворачивайся. Просто посмотри.

Своё дело он сделал. Государство это чувствовало — и, судя по всему, знало.

Сто восемьдесят шесть лет. Дата красивая — и совершенно не вяжется с тем, что Золя писал. Он бы сам посмеялся: пышные юбилеи, венки, речи академиков. Именно всё то, что он ненавидел в своих романах. Но раз уж 2 апреля 1840 года случилось, а мы тут — придётся говорить. Эмиль Золя. Главный скандалист французской литературы, создатель «натурализма» — и человек, который умер при обстоятельствах, вызывающих вопросы до сих пор.

Начнём, однако, с биографии — самой краткой, потому что она до боли типичная для гения. Отец — итальянский инженер Франческо Дзола, строил канал под Экс-ан-Провансом, умер от пневмонии, когда Эмилю было семь. Семья мгновенно разорилась. Мать тянула сына одна, кое-как. Золя дважды провалился на экзамене на бакалавра — оба раза по французскому языку, что для будущего классика выглядит издевательски. Потом — книжный склад, упаковка, нищета. Потом журналистика. Потом литература. Стандартный путь гения через унижения к славе; разве что прошёл он его быстрее большинства.

Его главный замысел — серия «Ругон-Маккары»: двадцать романов о пяти поколениях одной семьи, написанных с 1871 по 1893 год. Идея — проследить, как наследственность и среда определяют судьбу человека. Звучит как диссертация по социологии. Читается как что-то значительно более живое и злое. У каждого романа — отдельная среда, отдельный срез: шахтёры, куртизанки, торговцы, политиканы. Золя не выдумывал — он шёл на место и смотрел. Буквально.

«Западня» (L'Assommoir, 1877). Прачка Жервеза — добродушная, работящая — постепенно разрушается. Не по слабости духа, не из-за злого рока. Просто среда методично перемалывает людей, и они сами не замечают момента, когда сломались. Муж Купо падает с крыши, начинает пить; она терпит, привыкает, потом сама. Золя перед написанием месяцами шлялся по рабочим кварталам, записывал, зарисовывал планы квартир и схемы кабаков. Подготовительных материалов — больше, чем сам роман. Это не вдохновение — это работа. Реакция прессы: «Клоака!», «Позор!», «Порнография!» Первый тираж — сто тысяч экземпляров. Раскупили мгновенно. Как всегда бывает с «клоаками».

«Нана» (1880). Дочь Жервезы выросла и стала куртизанкой — «Золотой мухой», «Венерой из сточной канавы». Мужчины разрушаются об неё, как волны о пирс; она не злодейка и не жертва, она просто существует, и этого хватает. Золя лично интервьюировал парижских куртизанок, составлял психологические портреты, делал записи. Один из первых случаев, когда романист работает как репортёр. Первый тираж — пятьдесят пять тысяч за один день. 1880 год, никаких алгоритмов, никакого TikTok — просто скандал и живой человеческий интерес к тому, что «приличным людям читать не следует».

«Жерминаль» (1885) — вот где другое измерение. Золя спустился в настоящую шахту на севере Франции. В робе, с фонарём, смотрел, как люди работают в темноте за гроши. Роман о забастовке углекопов: голод, солдаты, кровь, поражение. В нём нет чётких хороших или плохих — владелец шахты сам едва держится, вожак рабочих — слепой фанатик, главный герой Этьен понимает к финалу, что проиграл. Забастовка подавлена. Но финальная сцена — поле, весна, земля, живая под ногами — одна из лучших страниц мировой прозы. «Жерминаль» называли «библией социализма». Маркс его читал. Ленин — предположительно тоже, хотя это сложнее проверить. Золя при этом никаким социалистом не был. Просто наблюдатель. Холодный, точный, злой.

А потом — поступок. 13 января 1898 года в газете L'Aurore вышло открытое письмо президенту Французской республики. Подпись: Эмиль Золя. Заголовок придумал редактор Клемансо: «Я обвиняю…». Дело Дрейфуса — еврейский офицер Альфред Дрейфус осуждён за шпионаж на основании заведомо поддельных документов. Армия знала о подделке. Замяла. Дрейфус гнил на Чёртовом острове. Золя написал: я обвиняю генерала Мерсье, я обвиняю военный суд, я обвиняю такого-то и такого-то. Конкретные имена. В 57 лет, на пике карьеры и репутации — взял и поставил всё под удар ради человека, которого лично не знал.

Его осудили за клевету. Золя бежал в Англию, прожил там год в эмиграции, вернулся. Дрейфус был реабилитирован в 1906-м — уже после смерти Золя, но во многом благодаря письму. На Нобелевскую его номинировали несколько раз и несколько раз не дали — французские академические круги не простили ему «Я обвиняю». Такие вещи называют гражданским мужеством. Встречается реже, чем хотелось бы.

Сентябрь 1902 года. Золя и его жена задохнулись ночью от угарного газа — труба печки в спальне оказалась заблокирована. Жена выжила. Золя — нет. Официальная версия: несчастный случай. Несколько лет спустя трубочист, работавший в том квартале, на смертном одре признался, что намеренно заткнул дымоход. Был ли правдив умирающий человек — неизвестно. Расследования не последовало. Никакого приговора, ничего. Людей с мотивом убрать автора «Я обвиняю» во Франции 1902 года хватало — националисты, военные, антидрейфусары, люди с именами из того самого письма. Это факт. Остальное — вопрос без ответа.

Сто восемьдесят шесть лет. Романы переиздаются, «Жерминаль» стоит в списках лучших книг всех времён, «Нана» изучают в университетах, «Западню» цитируют в диссертациях по социологии. Золя делал одну вещь: смотрел на жизнь без прикрас — без утешения, без морали в конце, без веры в то, что добро обязательно победит, потому что в его романах оно обычно не побеждает. Буржуазия XIX века за это возмущалась и раскупала тиражи. Буржуазия XXI века покупает его на подарок, ставит на полку и не читает. История повторяется. Золя — остаётся.