Лента контента

Сегодня 158 лет со дня рождения человека, чьё имя буквально означает «горький». Псевдоним. Совпадение? Алексей Максимович Пешков взял его сам — и угадал собственную судьбу с точностью метеоролога, который видит облако и говорит: «Будет дождь». Дождь был. Целый потоп.

Большинство людей представляют Горького как официального певца революции, автора унылой книжки «Мать», которую заставляли читать в школе. Памятник. Музей. Проспект имени. Скучно, понятно, мертво. Но реальный Горький — это история настолько странная и местами страшная, что любой современный сценарист отверг бы её как неправдоподобную.

Нижний Новгород, 1868 год. Мальчик Алёша теряет отца в пять лет — холера унесла его за несколько дней. Мать умерла, когда ему исполнилось одиннадцать. Дед, Василий Каширин, — человек жёсткий, деспотичный, скорый на расправу — сдал внука «в люди»: сначала посудомойкой, потом учеником чертёжника, потом ещё куда-то. Горький напишет об этом в автобиографической трилогии — «Детство», «В людях», «Мои университеты». Университеты. Он так называл волжские пристани, ночлежки и булочные. Ирония? Да нет, просто горечь. Та самая.

Он бродил по России несколько лет. Ел что придётся. Ночевал где придётся. Встречал таких людей, которых нормальный писатель из тёплого кресла не встретил бы никогда. Это и сделало из него Горького — не литературные курсы, не университет, а дорога, которая въелась в подошвы и под кожу.

В 1892 году в тифлисской газете вышел первый рассказ — «Макар Чудра». Редактор спросил автора про псевдоним. Пешков подумал секунду: Горький. Так оно и пошло. Псевдоним оказался точнее любого литературного манифеста.

Успех пришёл неприлично быстро. Рассказы о босяках — маргиналах, странниках, людях без адреса и будущего — вдруг оказались именно тем, чего жаждала читающая Россия на изломе эпох. Никто раньше так не писал: без умиления, без христианской морали в конце, без тихой слезы над страдальцем. Просто вот человек. Вот жизнь. Смотри. Пьеса «На дне», поставленная Станиславским во МХАТе в 1902 году, стала событием. Ночлежка, обитатели которой потеряли всё, включая иллюзии. Лука — странник с утешительной ложью. Сатин — с монологом «Человек — это звучит гордо». Спорят до сих пор, кто из них прав. Горький сам, похоже, не знал.

Тут надо сделать паузу.

Дальше начинается то, что историки аккуратно называют «сложными отношениями с властью», а нормальные люди назвали бы иначе. Горький дружил с Лениным, помогал большевикам — деньгами, концертами, собственными гонорарами. А после революции 1917 года вдруг стал её критиком. Его газета «Несвоевременные мысли» писала прямым текстом: большевики ведут страну к катастрофе, расстрелы интеллигенции — это варварство. Ленин был недоволен. Это, конечно, мягко сказано.

В 1921 году Горький уехал. Официально — лечиться: туберкулёз, влажный климат, нужен юг. Жил на Капри, потом в Сорренто, переписывался с Лениным, потом со Сталиным — и постепенно, год за годом, тональность писем менялась. Что на него повлияло? Ностальгия? Деньги заканчивались? Или Сталин умел очаровывать, когда хотел — умел, это задокументированный факт. В любом случае в 1928 году Горький вернулся на родину.

Встреча была торжественная. Нижний Новгород переименовали в город Горький — при жизни автора. Это, если вдуматься, немного жутковато: превратить живого человека в топоним.

Последние годы выглядели странно. Горький — председатель Союза советских писателей, главный литературный функционер страны — жил на даче в Горках под постоянным наблюдением НКВД. Вроде бы почётный гость; вроде бы — пленник. В 1934 году умер его сын Максим при обстоятельствах, которые никто внятно не объяснил. Сам Горький скончался в 1936 году — официально от воспаления лёгких. В 1938 году, на одном из Сталинских процессов, показали, что писателя отравили по приказу Генриха Ягоды. Ягоду расстреляли. Правда это или удобная версия — советские архивы хранят молчание с той особой тщательностью, которая сама по себе красноречива.

Что осталось от Горького сегодня — кроме проспектов и гранитных памятников? Книги. Хорошие книги, если честно говорить. «Мать» перегружена идеологией, но там живые люди — Пелагея Ниловна идёт за сыном не потому что она убеждённая революционерка, а потому что она мать; это разница. «Детство» — вещь беспощадная и пронзительная. «На дне» до сих пор ставят во всём мире — от Токио до Берлина. Это не случайно.

158 лет. Горький был бы сложным юбиляром. Он вообще был сложным человеком: бродяга, ставший иконой; критик революции, ставший её официальным символом; свободный человек, добровольно — или не совсем добровольно — влезший в золотую клетку с видом на Кремль. Его псевдоним оказался точным приговором — и собственной судьбе, и целой эпохе.

14 апреля 1930 года. Комната на Лубянском проезде, небольшой пистолет, одна пуля. Владимир Маяковский мёртв. Следствие закрыли за сутки. Самоубийство.

Всё.

Но вот в чём проблема: когда государство объявляет поэта «лучшим и талантливейшим» уже после смерти — это либо запоздалое раскаяние, либо что-то другое. Сталин произнёс эти слова в 1935 году, спустя пять лет после выстрела. Пять лет — большая пауза для некролога.

Начнём с того, что Маяковский был не просто поэтом. Он был проектом. Советская власть сделала из него символ — громкий, революционный, с квадратной челюстью и стихами, которые орали со сцены. Он сам в это верил. Или делал вид, что верил. Это, в общем-то, примерно одно и то же, когда вокруг ОГПУ.

За несколько лет до смерти что-то сломалось. РАПП — Российская ассоциация пролетарских писателей — методично уничтожала его репутацию. Критики, которых он сам когда-то поддерживал, теперь объявляли его стихи «попутничеством» и «мелкобуржуазным попурри». Выставку к двадцатилетию творчества проигнорировали — пришло человек пятьдесят. Он сам потом говорил: «как будто умер и смотришь на собственные похороны». Точнее не скажешь.

Суицидная записка была написана за два дня до выстрела. Два дня. Человек написал предсмертное письмо во вторник, а умер в четверг. Что он делал в среду? Ходил на встречи. Обедал. Последнее свидание с Вероникой Полонской — молодой актрисой, в которую был влюблён незадолго до конца. Она ушла, хлопнула дверь; он крикнул что-то вслед; она уже спускалась по лестнице, когда услышала выстрел.

Она вернулась. Он лежал на полу.

Полонская прожила до 1994 года. Всю жизнь её спрашивали об одном и том же. Она отвечала одно и то же. В мемуарах писала, что он был в отчаянии, что говорил о конце — но всё равно что-то в её показаниях скользкое, неудобное. Будто она сама до конца не понимала, что произошло.

Официальная версия: несчастный случай невозможен, потому что пистолет лежал не там и не так. Самоубийство — потому что записка. Логика железная, если не думать. А если думать: записка написана заранее, угол вхождения пули вызвал споры среди судмедэкспертов ещё тогда, в 1930-м. Но споры остались в папках, которые сорок лет никто не открывал.

Тут важна ещё одна фигура — Лиля Брик. Муза, любовница, хозяйка его жизни на протяжении пятнадцати лет. Они давно уже не были вместе в полном смысле слова, но Маяковский всё равно оставил ей и её мужу Осипу почти всё. В записке написано: «Лиля, люби меня». После его смерти именно Лиля написала Сталину письмо с просьбой не дать имени поэта кануть в забвение. И Сталин ответил — той самой формулой про «лучшего и талантливейшего», которая на десятилетия заморозила любые неудобные вопросы.

Повезло ей или нет — решайте сами. Она дожила до 1978 года в относительной безопасности, в то время как вокруг гибли люди куда менее известные.

Есть ещё деталь, которую обычно упускают. Незадолго до смерти Маяковский написал пьесу «Баня». Бюрократ Победоносиков, бездарный и самодовольный, уничтожающий всё живое вокруг себя. Пьесу приняли холодно. Советские чиновники — люди без юмора, особенно когда юмор направлен на них. Через месяц после премьеры — выстрел.

Совпадение? Вероятно. Но в 1930 году в СССР совпадения стоили жизни.

Что реально произошло в той комнате — не знает никто. Это главная правда о смерти Маяковского. Не «убили», не «сам», а — неизвестно. Следствие было проведено с той стремительностью, которая говорит либо об очевидности, либо о том, что результат был известен заранее. Дело закрыто за двадцать четыре часа — рекорд даже по меркам советской юстиции.

Посмертно его канонизировали. Сборники, памятники, станция метро. В школах дети до сих пор зубрят «Лучший советский поэт» — хотя при жизни его чуть не вычеркнули те самые советские инстанции.

Ирония в том, что Маяковский всё это предвидел. В том же 1930 году, ещё до выстрела, написал: «Я хочу, чтоб к штыку приравняли перо». Его перо приравняли. Но не к штыку — к мавзолею. Сделали монументом. Безопасным, бронзовым, нежилым.

Мёртвый Маяковский был удобен. Живой — нет.

Это, в общем, и есть ответ на вопрос «что с ним случилось». Не пуля убила его первой.