Денег не было.
Восемьдесят четыре тысячи — на новый насос, чтобы наконец качать воду выше второй грядки, а не молиться на дожди и председательские «вот-вот проведем». Собирали всем товариществом «Зорька-2» целых три месяца. По тысяче с участка: кто мелочью из-под клеенки, кто мятыми сотнями, свернутыми в трубочку, как рецепт от давления. И вот — пусто.
Я, Нина Петровна Гущина, сорок лет отсидевшая в бухгалтерии молокозавода, деньги чую. Не мистически — арифметически. Так вот, арифметика в тот вечер сходиться отказалась наотрез.
Хранились взносы в банке. В той самой, жестяной, из-под монпансье — леденцов таких, знаете, круглых, разноцветных, которые прилипали к зубам еще при советской власти. Банка стояла в шкафчике на веранде у председателя, Аркадия Львовича. Шкафчик запирался. Ключ, по замыслу человечества, полагалось прятать. По факту он лежал под горшком с геранью — об этом знали все, включая, подозреваю, ворон.
В среду у колонки Зоя Марковна сообщила новость таким голосом, каким обычно объявляют войну.
— Обокрали! — гремела она, потрясая ведром. — Всех обокрали! Я всегда говорила: Витька-алкаша к общей кассе на пушечный выстрел! А его — в ревизионную комиссию! Тьфу.
Зоя Марковна у нас — человек-громкоговоритель. Если в «Зорьке-2» что-то происходит, она узнает это первой, а иногда и до того, как оно произошло. Женщина энергичная, склочная и, что важно, честная до занудства: копейку чужую не возьмет, но и тебе спокойно жить не даст.
Пошли к председателю.
Аркадий Львович стоял на веранде бледный, как творог, и держался за сердце тем особым жестом, каким держатся люди, у которых сердце в полном порядке, но так надо. Рядом валялась распахнутая дверца шкафчика. Внутри — пусто.
Почти.
Банка-то стояла. Из-под монпансье. Пустая, но на месте — аккуратно, крышечкой вверх, ровно по центру полки.
Вот тут у меня под ребрами и заскреблось. Не от страха — от неправильности. Понимаете, вор, который ночью, впопыхах, гребет чужие тысячи, банку не возвращает. Он ее либо утаскивает с собой, либо швыряет под ноги. А чтобы поставить обратно, крышечкой вверх, по линеечке — это уже не грабеж. Это уборка.
— Замок взломали, — сообщил Аркадий Львович трагически. — Профессионалы работали. Отмычкой.
Я посмотрела на замок. Хлипкая накладка, каких на любой сарайке по три штуки. Такой не отмычкой берут — на такой дунь, и он сам откроется. А главное — ключ по-прежнему лежал под геранью. Профессионалы, значит, отмычку с собой таскают, а под горшок заглянуть не догадались. Талантливые ребята.
— Милицию вызывали? — спросила я.
— Полицию, Нина Петровна, — поправила Зоя Марковна. — Не при царе живем.
— Не вызывал, — председатель поморщился. — Сумма, сами понимаете, неофициальная. Общественная. Приедут, начнут копать, всех затаскают… Нам это надо? Сами разберемся.
Сами так сами. Меня хлебом не корми — дай разобраться.
Витек.
Первый подозреваемый, он же всеобщий любимец на роль виноватого. Живет через два участка, в домике, который держится на честном слове и подпорке. Пьет — не отнять. И в ночь пропажи, как выяснилось, шастал возле председательского забора: соседка видела в окно.
Я пошла к Витьку. Влипла сразу.
Калитка у него не открывалась, я полезла через штакетник — юбка зацепилась, я взмахнула руками, как курица, вздумавшая полетать, и приземлилась прямиком в компостную кучу. Теплую. Пахучую. Витек выскочил на грохот, увидел барахтающуюся в перегное соседку и очень серьезно спросил, не с того ли я света. Пришлось объясняться, отряхиваясь от прошлогодней ботвы.
Зато поговорили.
— Возле забора? Был, — не стал отпираться Витек. — Так лестницу я нес. Стремянку. Одалживал у Аркадия по весне, крышу латать, вот и возвращал. Ночью — потому что днем стыдно: полгода продержал. Спроси хоть Аркадия, он в окно видел, как я ее к сараю ставил.
Стремянка и вправду стояла у председательского сарая. Пыльная, паутинная — стояла тут не первую неделю. Витек не врал. Ложный след, тупик, компост. Классика.
Я вернулась домой, помылась, села пить чай с крыжовенным вареньем и — думать.
Думается мне лучше всего с карандашом. Взяла листок и стала восстанавливать: кто, когда, сколько сдал. Память у бухгалтера — как амбарная книга: сама не рада, а помнит. И вот когда я сложила все эти тысячи, десятки по тысяче, мелочь пенсионерскую, у меня вышло не восемьдесят четыре.
Вышло девяносто одна.
Семь тысяч лишних. То есть — недостача была еще ДО кражи. Кто-то подъедал кассу по чуть-чуть, месяцами. А потом, когда подошло время покупать насос и вскрывать банку при всех, эта дырка вылезла бы наружу. Проще инсценировать грабеж: украли все — спрашивать не с кого.
Оставалось глянуть в тетрадь взносов. Ту самую, председательскую, где он галочки ставил.
Под предлогом «помочь с бумагами перед собранием» я эту тетрадь у Аркадия Львовича выпросила. И вот тут арифметика запела.
Последние три страницы были переписаны. Другими чернилами — синими вместо фиолетовых. Суммы в столбик не сходились: итог стоял восемьдесят четыре, а если сложить самой, по строчкам, получалось те самые девяносто одна. Кто-то аккуратно, интеллигентно, с ластиком и линеечкой подгонял ответ под нужный. Так же аккуратно, как ставил пустую банку крышечкой вверх.
Любит человек порядок. На свою беду.
А еще я вспомнила две мелочи, на которые раньше рукой махнула. Первое: неделю назад у председателя во дворе объявилась новенькая бензопила, оранжевая, в масле, при том что всю весну он ныл, будто последние штаны проел на удобрения. Второе: жена его, Валентина, обмолвилась у колонки, что Аркадий «наконец-то долг Семенычу отдал». Какой долг? С каких доходов?
Все сошлось. Как баланс на тридцать первое декабря.
Собрание я устроить не могла — не мой чин. Но подсказать повестку председателю, который сам же и рыл себе яму, — это пожалуйста.
Собрались в субботу, под навесом у правления. Комары, термос, Зоя Марковна с обвинительным ведром наготове. Аркадий Львович открыл заседание речью о «наглом воре, посягнувшем на святое», и уже нацелился утвердить Витька виноватым большинством голосов.
— Аркадий Львович, — говорю, — вопрос можно? По цифрам.
Председатель у нас цифр боится, как черт ладана, но при народе отказать не смог.
— Мы сдавали девяносто одну тысячу, — я разложила листок. — А украдено, по вашим словам, восемьдесят четыре. Куда семь делись? И почему в тетради три страницы переписаны синим? И почему пустую банку вор аккуратно на место поставил — вор что, полы у вас заодно помыл?
Тишина. Только термос булькнул.
— И бензопила, — негромко добавила Зоя Марковна, которая мгновенно сообразила, куда дует ветер, и перенацелила ведро. — Оранжевая. Откуда, Аркаша?
Аркадий Львович держался за сердце уже по-настоящему.
Сознался он не сразу — сначала кричал про клевету, про неблагодарность, про то, что он «двадцать лет на общество». Потом сдулся. Брал по чуть-чуть, «в долг у самого себя», собирался вернуть с пенсии, да пенсия все не резиновая. А когда пришло время покупать насос — испугался и разыграл ограбление. Сам вскрыл свой же хлипкий замок, сам вынул деньги, сам поставил банку. Порядок навел. Профессионал.
Деньги, что не успел потратить, вернул — семьдесят восемь тысяч нашлись в валенке на чердаке. Недостающее обязался донести до осени, под честное слово и подпись Зои Марковны, которая теперь стережет кассу лично и, боюсь, будет пересчитывать ее даже во сне.
Председателя переизбрали. Насос все-таки купили — воду теперь качает выше третьей грядки, и помидоры мои впервые за пять лет не похожи на изюм.
А банку из-под монпансье я забрала себе. Стоит на кухне, крышечкой вверх, по центру полки. Пусть напоминает: если человек слишком любит ровные столбики, проверь, что он в них прячет.
Леденцы, впрочем, в ней теперь настоящие. Я угощаю Витька. Он все-таки вернул стремянку — а это в наших краях поступок почти героический.
Загрузка комментариев...