Недостающая деталь

Пазл я купила на барахолке за полтинник. «Городской пейзаж», полторы тысячи деталей, коробка выцветшая, один угол помят. Продавец — старичок в вязаной шапке, из тех, что раскладывают на газетке всякий хлам, — сказал: берите, дочка, вечера длинные.

Вечера и правда были длинные.

Январь. Темнеет в четыре, за окном сугробы по грудь, соседи разъехались кто куда, а из развлечений у меня — чайник, кот Тихон да вот этот пазл. Развод, знаете, штука такая: сначала кажется, что рухнул потолок, а потом просто учишься занимать руки. Чтобы голова молчала.

Я расчистила кухонный стол. Высыпала детали — их шорох, картонный, сухой, оказался неожиданно приятным. И начала с краев, как учила когда-то мама. Сперва рамка, потом небо, потом уже нутро.

Небо на картинке было сумеречное, сиреневое, с одной ранней звездой. Дома — обычные, панельные, девятиэтажки в ряд, двор, детская площадка, качели, пара припаркованных машин под снегом. Ничего особенного. Типовой спальный район, каких по стране тысячи. Я даже усмехнулась: надо же, купила картинку с видом ровно того, от чего вечером задергиваю шторы.

Три недели.

Каждый вечер по кусочку. Тихон устраивался рядом и следил, как я перебираю детальки, иногда лапой цапал одну и прятал — потом находила под холодильником. Дом на картинке рос: девять этажей, балконы, кое-где остекленные, кое-где нет. Обычный дом.

Слишком обычный.

Когда я собрала левый край — тот, где дом стоял ближе всего, — что-то в груди дернулось, как рыба на крючке. Балкон на пятом этаже был застеклен криво, одна рама выпирала, будто ее вставлял пьяный. Я знала этот балкон. Я его каждый день видела. Он был напротив, через двор, — я на него смотрела двадцать лет, из своего окна.

Я встала. Подошла к настоящему окну. Отодвинула штору.

Вот двор. Вот качели — те же, с облупившейся синей краской. Вот машины под снегом, «Жигули» соседа и чей-то новый серый кроссовер. Вот дом напротив. Вот кривой балкон на пятом.

Все как на картинке. Все до мелочи.

Я говорила себе разумные вещи. Панельки строили по типовым проектам — тысячи одинаковых дворов, одинаковых качелей. Балкон застеклил кто угодно и где угодно, криво стеклят повсюду. Фотограф снимал похожий двор в похожем городе, а мозг мой, оголодавший за январь, дорисовывает совпадения. Так работает мозг. Он ищет узоры даже в обоях.

Разумно. Я почти успокоилась.

Потом я посчитала.

На картинке двор снят сверху и чуть сбоку — под таким углом, под каким его видно только из одного места. Из окна. Примерно с пятого этажа противоположного дома. Из моего окна. С той самой точки, где я сейчас стояла с чашкой остывшего чая в руке.

Кто-то сфотографировал мой двор. Из моей квартиры.

Я вернулась к столу. Руки, надо сказать, слушались плохо. Оставалось деталей двадцать — все из одного места, из того самого дома напротив. Я стала собирать быстро, злобно даже, будто хотела поймать эту картинку с поличным.

Сложились окна. Темные, одно за другим, спящий дом. И только одно окно на картинке горело. Теплым, желтым, единственное на весь фасад. Пятый этаж, вторая квартира слева.

Я снова подошла к настоящему окну. В том доме, на пятом этаже, вторая слева — квартира Зинаиды Павловны. Она умерла позапрошлой зимой, тихо, во сне, ее нашли только через неделю по запаху. Квартиру опечатали, наследники так и не объявились. Окно там не горело ни разу за два года. Темный провал, я к нему привыкла.

Сейчас оно было темным. Разумеется. Мертвая квартира, мертвое окно.

А на картинке — горело.

В желтом окошке пазла угадывался силуэт. Маленький, у самого стекла. Сидит и смотрит — во двор, в мою сторону. Я поднесла лампу вплотную, до рези в глазах вглядывалась в эти несчастные три квадратных сантиметра картона: женщина. Пожилая. Смотрит из окна на дом напротив.

На мой дом. На мое окно.

Последней детали не хватало.

Одной-единственной — той, что закрывала лицо силуэта в горящем окне. Я перерыла все: коробку, стол, пол, вытрясла кота — вдруг он и ее уволок под холодильник. Отодвинула холодильник. Ползала на коленях с фонариком по всей кухне.

Детали не было.

Пазл так и висит теперь у меня на стене, в рамке. Полторы тысячи кусочков сложились в мой двор, снятый из моего окна, с горящим окном покойницы напротив. И в этом окне — дыра. Пустое место в форме лица, картонная чернота, куда я невольно смотрю каждый вечер.

Шторы я с тех пор не задергиваю. Как-то спокойнее, когда видишь, что окно напротив темное.

Пока темное.