Сорок седьмая ступень

Я считаю ступеньки. Не нарочно — само в голове щелкает.

Привычка то ли с армии, то ли раньше. Идешь и считаешь. От подъездной двери до моей квартиры — сорок шесть. Пятый этаж, хрущевка на Уралмаше, дом шестьдесят третьего года постройки; я в нем с восемьдесят девятого, когда завод дал матери комнату, а потом и всю квартиру. Сорок шесть ступеней. Десять пролетов, между этажами по девять, только на первом семь — там полуподвал сожрал две.

Сорок шесть. Как таблица умножения. Что тут считать-то.

В тот вечер я возвращался поздно. Смена кончилась в одиннадцать, автобус полз, снег валил стеной — конец февраля, самая его гнилая пора, когда в календаре уже почти весна, а по факту метет, как в декабре, и под ногами каша. Пришел к полуночи. Лампочка на третьем этаже перегорела, темень — хоть глаз коли. Ну да мне не привыкать, я эти ступеньки и слепым пройду.

Раз, два, три.

И вот на площадке между четвертым и пятым в голове звякнуло: сорок семь.

Я остановился. Постоял. Пересчитал вниз, до площадки четвертого — все сходится. Вверх — снова лишняя. Ну, думаю, устал ты, Палыч, до чертиков. Сунул ключ в скважину, вошел, забыл.

Назавтра было воскресенье. Днем, при свете, я нарочно спустился и поднялся, считая вслух, как дурак. Сорок шесть. Тьфу ты. Приснилось, привиделось, недосчитал спросонья. Дело закрыто.

Вот только оно не закрылось.

Сорок семь стало приходить по вечерам. Не каждый день — но всегда затемно, всегда когда лампочка не горит (а горела она теперь редко, я даже новую вкрутил — она через день опять чернела, спираль как перегоревшая нитка). Днем — сорок шесть, честных, скучных, бетонных. А в темноте между четвертым и пятым откуда-то бралась еще одна.

Я человек не пугливый. Я тридцать лет у прокатного стана отстоял, меня железом не удивишь. Поэтому я решил: разберусь по-инженерному.

Взял рулетку. Померил высоту пролета, высоту ступени, поделил. Сошлось идеально — под сорок шесть. Никакой лишней ступени в этот пролет физически не влезает; если ее вставить, потолок над головой съедет, а он не съезжает. Понимаете? Ее там нет. Место есть только для сорока шести.

А нога все равно находила сорок седьмую.

Один раз я нарочно пошел ночью с фонариком — телефон, вспышка, все как положено. Сфотографировал пролет. На фотографии — сорок шесть ступеней, я потом дома их по пальцу пересчитал раз десять. Сорок шесть. Но пока я стоял там с этим телефоном и щурился в экран, под подошвой ясно, отчетливо ощущалась еще одна грань. Ребро ступеньки. Стертое ребро — знаете, как бывает на очень старой лестнице, где полвека ходили: посередине протертая ложбинка, будто ее тысячи ног лизали. У наших-то ступеней углы еще острые, дом молодой по лестничным меркам. А эта — стертая. Гладкая. Теплая, кажется.

Теплая. Вот это мне и не понравилось больше всего.

Я пошел к Нине Петровне с третьего. Она в доме с самой сдачи, старуха, но памятливая — помнит, кто когда родился, кто спился, кого хоронили. Спрашиваю осторожно, вокруг да около: не было ли, мол, с лестницей чего. Перестраивали, может. Она посмотрела на меня поверх очков, долго так, и говорит:

— А ты не считай.

— Чего не считать?

— Ступеньки не считай. Тебя мать не учила? Не считай, говорила, а то лишнюю насчитаешь.

И у меня внутри будто холодной водой плеснуло. Потому что — да. Учила. Я забыл напрочь, а тут всплыло, как со дна: мне лет семь, я скачу по лестнице и ору цифры, а мама сверху: «Не считай, Витя, не считай, накличешь». Я тогда не понял, посмеялся. Мама умерла в две тысячи четвертом. И меня зовут не Витя. Меня Сергей. Витя — это брат. Старший. Который в этом самом подъезде, на этой самой лестнице, в семьдесят первом упал и не встал. Мне про него никогда толком не рассказывали, я его и не помню — маленький был. Знаю только, что было ему семь лет и что мать после этого стала считать все вслух: деньги, петли на спицах, шаги. Проверяла, все ли на месте.

Я стоял у Нины Петровны в прихожей, и до меня доходило, медленно так, по-стариковски.

Я вернулся домой пешком. Считал. Сорок семь.

Теперь объясняю по-честному, как себе объяснил. Дом старый, фундамент играет, зимой пучит грунт, весной оседает — вот и «лишняя» грань, микротрещина, порог, наплыв бетона, что угодно. В темноте, уставший, на автомате, я цепляю ногой шов и достраиваю в голове ступень, которой нет. Психика такая штука — дорисовывает. А про брата я знал всегда, просто вытеснил, и мозг подсунул мне красивую страшилку, чтобы объяснить обычный обсчет. Все логично. Все по науке. Я даже успокоился, честное слово.

Успокоился ровно до апреля.

В апреле сошел снег, и в подъезде на неделю развезло — люди тащили грязь на подошвах, лестница стала мокрой и серой. И вот однажды поздно вечером я поднимаюсь и вижу на ступенях следы. Мокрые. Мои — большие, сорок пятый размер, рифленые, я в ботинках. А рядом с моими, чуть впереди, — маленькие. Босые. Детская нога, отпечаток пятки и пяти пальцев, влажный, четкий. Идут вверх. Через одну ступеньку от меня.

Я поднял голову. Следы вели к моей двери и там обрывались — будто ребенок дошел до порога и все, растворился. Своих я не отпирал еще, дверь заперта, коврик сухой.

А между четвертым и пятым, на сорок седьмой, которой нет, — маленький мокрый отпечаток. Теплый. Я приложил ладонь — теплый бетон, представляете, в холодном подъезде.

Наутро — сорок шесть ступеней. Сухо. Ни следов, ни грязи, ничего. Уборщица, скажете. Возможно. Все возможно.

Я с тех пор поднимаюсь с закрытыми глазами. Не смотрю. Не считаю — стараюсь. Но цифры сами тикают в темноте под веками, и всегда, всегда доходит до сорока семи. И на сорок седьмой ступени кто-то ждет меня — на полшага впереди, маленький, босой, терпеливый. Не мешает. Не пугает. Просто идет со мной до двери и там останавливается, будто ему дальше нельзя.

Вчера он впервые взял меня за руку. Ладошка была теплая.

Сорок семь.

Вы у себя в подъезде ступеньки не считайте. Правда. Мать дело говорила.