Запись на четверг

Горевать Сергей записался на четверг.

В регистратуре — бывшая поликлиника, табличку сменили, а запах хлорки и линолеум остались — ему все разложили по полочкам. Отсрочка скорби. Услуга платная, но очень по-божески. Суть: тяжелое чувство у вас сейчас изымают, запечатывают, кладут на хранение. А вы назначаете дату, когда будете готовы. Приходите — и забираете. Горюете спокойно, в отпуске, на даче, где угодно. Не посреди работы.

— Многие берут, — сказала женщина в окошке. Усталая, добрая, с чаем в кружке «Лучшей бабушке». — Особенно кто на ногах целый день. Хирурги. Водители. Вот вы кем работаете?

— Кухни собираю.

— Ну вот. Разве нарыдаешься там, с инструментом. Еще палец себе отрежете.

Логично. Все логично.

Мать умерла в воскресенье. Долго болела, так что — ждали. И все равно, когда позвонили из больницы, у Сергея внутри что-то оборвалось и полетело вниз, в темноту, без дна. Похороны во вторник. А в среду утром надо было выходить на объект: тридцать кухонь в новом ЖК на окраине, сдача через три недели, бригада, аванс уже проеден. Сорвешь сроки — попадешь на неустойку, а неустойка — это полгода коту под хвост.

Вот он и пошел. В понедельник, между моргом и поминками, заскочил в бывшую поликлинику и записался. На четверг. На следующий четверг, через полторы недели, когда самый аврал схлынет.

Процедура заняла минут десять. Прижали к шее за ухом холодную штучку, вроде пистолета для прокалывания ушей. Щелк. И все.

И все.

Темнота, которая летела в нем без дна, — остановилась. Легла. Стало ровно. Как вода в ведре, когда перестанешь его раскачивать.

В среду Сергей вышел на объект.

Крутил шуруповертом, выставлял фасады по уровню, ругался с поставщиком столешниц, которые пришли не того оттенка. Обедал в машине дошираком. Внутри было пусто и деловито, будто мать и не хоронили. Он помнил, что хоронили. Знал. Но — головой. А грудь молчала. Там, где должно было болеть, за ухом тихонько мигала бледная точка — обратный отсчет до четверга. Он к ней привык за день, как к новой родинке.

Четверг пришел.

И прошел.

Потому что в четверг столешницы наконец привезли правильные, и бросать монтаж было нельзя — бригада без него встанет. Сергей заскочил в поликлинику уже после восьми, перед закрытием. Та же женщина, тот же чай.

— Перенести можно?

— Можно. На сколько?

Он подумал. Через неделю — сдача объекта. Потом сразу платят, потом надо матери памятник заказывать, оградку, и квартиру ее разбирать, вещи... Когда ж горевать-то.

— Давайте через месяц. На ноябрь.

— Переносим.

Переносил он еще дважды.

В ноябре подвернулся второй ЖК — грех отказываться, зима, заказов мало. В декабре — предпраздничная запарка, все хотят новую кухню к Новому году. Сергей работал как заведенный. Деньги появились. Памятник заказал — хороший, гранитный, с портретом. Оградку поставил. Квартиру материну сдал квартирантам, предварительно разобрав шкафы: платья в один мешок, посуду в другой, фотографии — в коробку из-под обуви, не глядя. Некогда было глядеть.

За ухом мигала точка. Он почти забыл, что она значит.

А в феврале — ровно через год, день в день, хотя он этого и не заметил, — пришло сообщение. Не от человека, от системы. Сухое.

«Срок хранения депонированного эмоционального состояния по договору №... истек. Согласно п. 4.2, невостребованное в течение 12 месяцев состояние утилизируется. Благодарим за обращение».

Сергей перечитал три раза.

Потом поехал в поликлинику.

Та же женщина. Чай тот же, кружка та же, только чуть выцвела.

— Я забрать хочу. Свое. Горе свое.

Она поискала в компьютере. Долго. Нашла.

— Утилизировано. Девятого числа. Вы же читали договор? Год лежит — потом списывается. Место, хранение... не бесконечное же.

— А вернуть.

— Нечего возвращать. Его нет. — Она посмотрела на него, и в ее усталых глазах мелькнуло что-то вроде жалости. — Да вы радуйтесь. Люди за этим и приходят. Чтоб не болело. У вас теперь никогда болеть не будет. По маме. Совсем.

Сергей вышел на улицу.

Февраль, снег пополам с грязью, фонари в оранжевой каше. Он стоял и ждал — ну, хоть теперь-то. Хоть сейчас. Отпусти, накрой, задави — я готов, я пришел, вот он я.

Грудь молчала.

Он попытался вспомнить мать. Как она сидела у окна. Как звала его обедать с балкона, на весь двор, и ему было стыдно перед пацанами. Как держала его за руку в поликлинике — в этой самой, может, в детстве. Все вспоминалось. Четко, подробно, как чужое кино.

И — ничего.

Никогда больше ничего.

Где-то под ребрами он нащупывал пустое место — ровное, гладкое, как спиленный пень. Там раньше росло дерево. Он его сам сдал на хранение, а оно сгнило на складе, пока он крутил чужие кухни.

За ухом больше ничего не мигало. Точка погасла.

Сергей постоял еще. Закурил — впервые за год. И поехал на объект: в новом ЖК на другом конце города ждала бригада и восемнадцать кухонь, и фасады опять пришли не того оттенка, и надо было ругаться с поставщиком.

Работа. Хоть работа у него не кончалась.

Она одна и осталась.