97 лет Кундере: инсайд о писателе, которого называли предателем — и которого читают до сих пор

Первого апреля 1929 года в Брно родился человек, который будет смеяться над историей всю жизнь. Или история будет смеяться над ним — этого он так до конца и не выяснил. Шутка ли: родиться в день дураков и стать одним из самых неудобных писателей двадцатого века.

Милан Кундера.

Имя, которое одни произносят с придыханием, другие — с нескрываемым раздражением. Второй вариант характерен преимущественно для его бывших соотечественников. Впрочем, это всегда что-то говорит о писателе. Если тебя все любят, ты, вероятно, написал что-то безвредное.

В 1967 году появилась «Шутка» — роман про студента Людвика, которого исключают из партии за одну саркастическую открытку, отправленную подруге. «Оптимизм — это опиум для народа!» — написал Людвик, имея в виду шутку. Никто не засмеялся; точнее, засмеялись, но не те. Когда советские танки въехали в Прагу в августе 1968-го, книги Кундеры изъяли из библиотек — буквально вытащили с полок. Его уволили из Пражской академии кинематографии. Оказался в том специфическом положении, которое хорошо знакомо любому, кто имел несчастье написать правду при неправильном правительстве.

Семь лет он прожил в этой звенящей домашней ссылке. Потом, в 1975-м, уехал во Францию — преподавать в Ренне. Уехал — и не вернулся. Ну, почти. К чешскому гражданству вернулся лишь в 2019-м, спустя сорок с лишним лет, когда ему было уже девяносто. Символично. И немного горько.

Париж принял его быстро — слишком быстро, скажут потом чехи. В 1981-м он получил французское гражданство, а в 1984-м вышла «Невыносимая лёгкость бытия» — книга, которая сделала его мировой знаменитостью. Написанная по-чешски, но с душой неопределённо-европейской; той особой европейскостью, которую понимают только те, кто потерял что-то важное и научился делать из этой потери — эстетику.

Лёгкость или тяжесть. Вот вопрос, которым Кундера мучил читателя на протяжении всего романа. Томаш и Тереза, Сабина и Франц — четыре человека, четыре варианта ответа на один и тот же вопрос: что лучше, свобода без обязательств или любовь с цепями? Ницше, его вечное возвращение, Прага под оккупацией — всё это перемешано так, что не разберёшь, где философия, а где просто — больно. Фильм 1988 года с Дэниелом Дэй-Льюисом и Жюльет Бинош Кундера ненавидел. Публично. Это его право.

Стоп.

Нужно сказать вот что: Кундера был неудобным человеком не только для властей. Он был неудобным для всех. В 2008 году чешский еженедельник Respekt опубликовал архивный документ — доказательства того, что молодой Кундера в 1950 году якобы донёс в полицию на западного агента Мирослава Дворачека. Скандал вышел международный. Сам Кундера всё отрицал. Исследователи до сих пор спорят: документ настоящий, интерпретации разные. Горькая ирония: история с доносами — это ровно та тема, которую он сам разрабатывал в своих романах. «Книга смеха и забвения» — про то, как власть стирает память, убирает неугодных с фотографий, переписывает прошлое. Он созерцал эту механику — да нет, пялился на неё всю жизнь — и вдруг оказался внутри.

«Борьба человека с властью — это борьба памяти с забвением». Эту фразу цитируют так часто, что она превратилась в мем. Но это не делает её менее точной. Кундера умел делать афоризм так же естественно, как другие — дышат. Не натужно, не для красоты, а потому что иначе мысль не уместится в голове.

После «Невыносимой лёгкости» он переключился на французский язык. Последние романы — «Медлительность», «Подлинность», «Неведение», «Праздник незначительности» — написаны по-французски. Чехи восприняли это как окончательное предательство. Французы — как окончательное признание. Он, кажется, не заботился ни о тех, ни о других; делал что хотел — качество, которое в писателе либо раздражает, либо восхищает.

Нобелевскую премию он так и не получил. Номинировали несчётное число раз — это превратилось почти в ритуал, вроде ежегодной процедуры. Шведская академия молчала. Кундера молчал в ответ. Может, и к лучшему: лауреаты Нобеля почему-то часто начинают писать хуже сразу после получения, как будто премия снимает какое-то внутреннее напряжение, державшее всё на плаву.

Умер он в июле 2023 года, в Париже. Тихо, в возрасте 94 лет. Без громких прощальных жестов, без публичных покаяний, без примирений с теми, с кем, возможно, следовало бы. Некоторые говорят, что это тоже была поза. Другие — что просто последовательность.

Сегодня, когда ему исполнилось бы 97, можно задать простой вопрос: что осталось? Осталась «Невыносимая лёгкость» — книга, которую будут читать ещё долго, потому что вопросы, которые она задаёт, не устаревают. Осталась «Шутка» — маленький учебник о том, как власть боится иронии больше, чем оружия. Осталась фраза про борьбу памяти с забвением, затёртая до дыр, но по-прежнему живая.

И осталось то ощущение, которое возникает после его книг, — мерзкий холодок под рёбрами от понимания, что он написал это про тебя. Про всех нас. Про то, как мы выбираем между тем, что легко, и тем, что важно. И как почти всегда выбираем не то.