Лента контента

Сегодня — ровно 18 лет с того дня, как Чингиз Айтматов умер в нюрнбергской клинике от почечной недостаточности. Восемнадцать лет. Дата не круглая, никакого юбилея — и именно поэтому самое время говорить честно. Без парадных портретов, без школьных формулировок про «певца Киргизии».

Про него говорят: классик, нобелевский номинант, советский дипломат. Всё правда. Только в этом наборе слов нет главного — что он написал нас. Буквально. Нас сегодняшних, листающих новостную ленту и не помнящих, кто мы такие.

Манкурт.

Если вы не помните — освежите. В романе «И дольше века длится день» (1980) есть легенда: пленников превращали в манкуртов, натягивая на голову кусок сырой верблюжьей кожи. Под солнцем кожа сжималась. Человек забывал всё — имя, мать, язык. Превращался в послушное орудие, которое исполняет приказы и не задаёт вопросов; которое не знает прошлого и потому лишено будущего. Айтматов придумал это как исторический миф кочевников. Но странное дело — чем дальше, тем точнее это описывает что-то совершенно современное. Что именно — додумайте сами, мне как-то не хочется выговаривать вслух.

Начинал он с «Джамили» — повести 1958 года о любви молодой киргизки к вернувшемуся с войны калеке. Луи Арагон, французский поэт и коммунист (редкое сочетание, согласитесь), прочитал её в переводе и написал: «Самая прекрасная история любви на свете». Не «одна из». Самая. На весь свет. Советская цензура смотрела на эту повесть косо — там слишком много своеволия, слишком много женщины, которая сама решает свою судьбу. Но как-то пропустили. Может, не поняли. Или решили, что раз действие в Киргизии — далеко, не заразит.

Заразило, конечно.

Потом были «Прощай, Гульсары!», «Белый пароход», «Буранный полустанок» — это всё названия одного и того же романа, просто в разных изданиях называли по-разному, что само по себе как-то говорит о советской издательской логике. В центре всегда — человек на краю. Буквально: степь, пустота, горизонт. И выбор, который никто за тебя не сделает. Ни государство, ни партия, ни бог.

Дипломат. Вот этот факт люди почему-то пропускают мимо ушей, а зря. Айтматов был послом Советского Союза, потом России, в Бельгии и Люксембурге, представителем при НАТО. Человек, написавший про манкуртов, — и одновременно официальное лицо государства, которое, скажем так, не чуралось соответствующих практик. Как он с этим жил — не знаю. Может, именно так и писалось. Когда видишь изнутри.

Его переводили на 170 языков. Сто семьдесят. Это больше, чем языков в большинстве государственных переписей. «Белый пароход» читали в Японии, в Германии, в Латинской Америке — везде находили своё. Потому что он не писал про Киргизию в смысле экзотики. Степь у него — это просто место, где человеку негде спрятаться от самого себя. Подставь Техас, подставь Сибирь, подставь провинцию любой страны — работает.

Последний роман, «Когда падают горы» (2006), написан за два года до смерти. Там — стареющий журналист, загнанный снежный барс, мир, который мельчает на глазах. Критики приняли прохладно; мол, не то что раньше, сила ушла. Я перечитал недавно — да нет, сила на месте. Просто когда человеку под восемьдесят и он знает, что заканчивается, он пишет по-другому. Медленнее. Без лишних украшений. Как будто каждое слово — последнее, и надо выбирать тщательно.

Что от него осталось сегодня? В школьных программах — «Джамиля» и что-то ещё, зависит от страны. В интернете — цитаты, которые приписывают то ему, то Достоевскому, то «народной мудрости»; это такой стандартный путь классика в цифровую эпоху. В кино — несколько советских экранизаций, которые сейчас смотрятся странно и прекрасно одновременно, как старые фотографии людей, которых уже нет.

Но главное — манкурт. Это слово вошло в русский язык как нарицательное. Открываете словарь — есть. «Манкурт: человек, забывший своё прошлое, утративший историческую память». Айтматов придумал слово, которого не существовало — и оно прижилось, потому что вещь, которую оно называет, существовала всегда. Это высший литературный успех, лучше любой премии. Пушкин дал нам слово «хандра». Айтматов дал нам слово для того, что мы боимся назвать прямо.

Осемнадцать лет — это немного. Живы люди, которые с ним разговаривали, пили чай, спорили о рукописях. Живы переводчики, которые мучились над тем, как передать киргизский ритм русской прозой. Айтматов ещё не история — он просто отсутствует. И это отсутствие ощущается по-мерзкому отчётливо именно сейчас, когда так нужен кто-то, кто умел называть вещи своими именами, не повышая голоса.

Первого апреля 1929 года в Брно родился человек, который будет смеяться над историей всю жизнь. Или история будет смеяться над ним — этого он так до конца и не выяснил. Шутка ли: родиться в день дураков и стать одним из самых неудобных писателей двадцатого века.

Милан Кундера.

Имя, которое одни произносят с придыханием, другие — с нескрываемым раздражением. Второй вариант характерен преимущественно для его бывших соотечественников. Впрочем, это всегда что-то говорит о писателе. Если тебя все любят, ты, вероятно, написал что-то безвредное.

В 1967 году появилась «Шутка» — роман про студента Людвика, которого исключают из партии за одну саркастическую открытку, отправленную подруге. «Оптимизм — это опиум для народа!» — написал Людвик, имея в виду шутку. Никто не засмеялся; точнее, засмеялись, но не те. Когда советские танки въехали в Прагу в августе 1968-го, книги Кундеры изъяли из библиотек — буквально вытащили с полок. Его уволили из Пражской академии кинематографии. Оказался в том специфическом положении, которое хорошо знакомо любому, кто имел несчастье написать правду при неправильном правительстве.

Семь лет он прожил в этой звенящей домашней ссылке. Потом, в 1975-м, уехал во Францию — преподавать в Ренне. Уехал — и не вернулся. Ну, почти. К чешскому гражданству вернулся лишь в 2019-м, спустя сорок с лишним лет, когда ему было уже девяносто. Символично. И немного горько.

Париж принял его быстро — слишком быстро, скажут потом чехи. В 1981-м он получил французское гражданство, а в 1984-м вышла «Невыносимая лёгкость бытия» — книга, которая сделала его мировой знаменитостью. Написанная по-чешски, но с душой неопределённо-европейской; той особой европейскостью, которую понимают только те, кто потерял что-то важное и научился делать из этой потери — эстетику.

Лёгкость или тяжесть. Вот вопрос, которым Кундера мучил читателя на протяжении всего романа. Томаш и Тереза, Сабина и Франц — четыре человека, четыре варианта ответа на один и тот же вопрос: что лучше, свобода без обязательств или любовь с цепями? Ницше, его вечное возвращение, Прага под оккупацией — всё это перемешано так, что не разберёшь, где философия, а где просто — больно. Фильм 1988 года с Дэниелом Дэй-Льюисом и Жюльет Бинош Кундера ненавидел. Публично. Это его право.

Стоп.

Нужно сказать вот что: Кундера был неудобным человеком не только для властей. Он был неудобным для всех. В 2008 году чешский еженедельник Respekt опубликовал архивный документ — доказательства того, что молодой Кундера в 1950 году якобы донёс в полицию на западного агента Мирослава Дворачека. Скандал вышел международный. Сам Кундера всё отрицал. Исследователи до сих пор спорят: документ настоящий, интерпретации разные. Горькая ирония: история с доносами — это ровно та тема, которую он сам разрабатывал в своих романах. «Книга смеха и забвения» — про то, как власть стирает память, убирает неугодных с фотографий, переписывает прошлое. Он созерцал эту механику — да нет, пялился на неё всю жизнь — и вдруг оказался внутри.

«Борьба человека с властью — это борьба памяти с забвением». Эту фразу цитируют так часто, что она превратилась в мем. Но это не делает её менее точной. Кундера умел делать афоризм так же естественно, как другие — дышат. Не натужно, не для красоты, а потому что иначе мысль не уместится в голове.

После «Невыносимой лёгкости» он переключился на французский язык. Последние романы — «Медлительность», «Подлинность», «Неведение», «Праздник незначительности» — написаны по-французски. Чехи восприняли это как окончательное предательство. Французы — как окончательное признание. Он, кажется, не заботился ни о тех, ни о других; делал что хотел — качество, которое в писателе либо раздражает, либо восхищает.

Нобелевскую премию он так и не получил. Номинировали несчётное число раз — это превратилось почти в ритуал, вроде ежегодной процедуры. Шведская академия молчала. Кундера молчал в ответ. Может, и к лучшему: лауреаты Нобеля почему-то часто начинают писать хуже сразу после получения, как будто премия снимает какое-то внутреннее напряжение, державшее всё на плаву.

Умер он в июле 2023 года, в Париже. Тихо, в возрасте 94 лет. Без громких прощальных жестов, без публичных покаяний, без примирений с теми, с кем, возможно, следовало бы. Некоторые говорят, что это тоже была поза. Другие — что просто последовательность.

Сегодня, когда ему исполнилось бы 97, можно задать простой вопрос: что осталось? Осталась «Невыносимая лёгкость» — книга, которую будут читать ещё долго, потому что вопросы, которые она задаёт, не устаревают. Осталась «Шутка» — маленький учебник о том, как власть боится иронии больше, чем оружия. Осталась фраза про борьбу памяти с забвением, затёртая до дыр, но по-прежнему живая.

И осталось то ощущение, которое возникает после его книг, — мерзкий холодок под рёбрами от понимания, что он написал это про тебя. Про всех нас. Про то, как мы выбираем между тем, что легко, и тем, что важно. И как почти всегда выбираем не то.