Боровик, или Как я магазинный шампиньон при всех каблуком казнил

За знатока грибов я в нашем дачном Кукушкине сошел нечаянно. По чистой глупости.

Подобрал как-то на тропинке боровик. Крепкий, ладный, шляпка — что твой полковник в отставке. И понес его через весь поселок на отлете, в вытянутой руке. Будто орден несу, а не гриб.

Ну и пошло.

Соседка, Зоя Тарасовна, — дама городская, в панамке, в перчатках для земли, — перехватила меня у калитки. «Ах, Савелий Петрович, — пропела, — какой экземпляр! Вы, я вижу, по-ни-ма-ете». И так это выговорила, по складам, что мне деваться стало некуда. Потому что раз человек в тебя поверил, братцы, то разуверять его — все одно что дите обидеть.

«Понимаю, — говорю. — А то».

Вот на этом «а то» вся моя беда и выросла.

С того дня сделался я в Кукушкине лицом. Грибным, так сказать, профессором. Идет человек из лесу с лукошком — непременно ко мне завернет. Покажет. А я стою над его добычей, как доктор над больным: одно в сторону отложу, над другим покачаю головой, третье понюхаю и значительно так промолчу. Молчание, я вам доложу, в нашем деле главный инструмент. Сказать можно глупость. А промолчать умно — всегда выходит.

По ночам я, врать не стану, готовился. Лежал под одеялом с телефоном и глядел ролики. Как отличить белый от желчного, как ложный опенок от настоящего, какие пластинки, какая ножка. А утром выходил во двор — и выдавал соседям вчерашнее, будто оно у меня с рождения в крови.

А тут еще чат.

Дачный наш чат, «Кукушкино-2», двести с лишним душ. И повадились граждане туда грибы фотографировать. «Что за гриб, подскажите!» И я подсказывал. Быстро, веско, с латынью иногда — латынь я тоже из роликов таскал, по одному словечку. «Это, граждане, не берите. Тут пластинки подозрительные». И все мне: спасибо, спасибо, Савелий Петрович, спаситель вы наш. А я лежу и греюсь, как кот на батарее.

Догрелся.

В субботу Зоя Тарасовна созвала гостей. Городских, при часах и в замшевых мокасинах. И устроила, значит, во дворе смотрины: стол под яблоней, скатерть, а посередке — корзина грибов. Ее собственного, говорит, сбора. «Савелий Петрович, голубчик, проверьте при всех. А то боязно. Вдруг отрава какая».

И смотрят на меня восемь пар глаз. С уважением.

Тут бы мне, дураку, сказать начистоту: граждане, я ведь сам по роликам, вы уж лучше в справочник загляните. Но восемь пар глаз, братцы, — это вам не шутка. Это почти что слава. И я засучил рукава.

Беру корзину. Перебираю медленно, с оттяжкой. «Этот — хорош. Этот — в сушку. А вот это...» — и достаю двумя пальцами бледненький такой грибок, гладкий, шляпка ровная, ножка чистенькая. «А вот это, граждане, попрошу особого внимания».

И пошел.

Про то, что это бледная поганка. Что смертельнее ее в нашем лесу и нету. Что один такой в жарехе — и все семейство, не приведи господь, на погост. Говорил вдохновенно, руками разводил, голос к концу понизил до шепота. Дамы ахали в ладошку. Мужчина в мокасинах побледнел и тихонько отставил от себя тарелку.

А под занавес я этот грибок бросил наземь. И каблуком придавил. Для наглядности — чтоб, значит, зло в самом корне.

Тишина стояла — хоть колокол отливай.

И в этой тишине Зоя Тарасовна моргнула раз, другой и говорит тихонько, виновато даже:

«Савелий Петрович... так это ж шампиньоны. Я их вчера в „Магните“ взяла. Восемьдесят девять рублей лоток. На жюльен. В корзинку доложила, чтоб погуще смотрелось...»

И достает из-под салфетки тот самый лоток. Пластмассовый. С ценником.

Что было дальше — пересказывать совестно. Мужчина в мокасинах первый хрюкнул в кулак. За ним дамы. А там и весь стол пошел ходуном — смеялись так, что с яблони два яблока упало.

А я стоял над раздавленным шампиньоном, как полководец над проигранным сражением, и чувствовал, как под ребрами у меня что-то мелко-мелко дрожит. Будто студень на тарелке, когда по столу кулаком.

Теперь, братцы, у нас в чате новая присказка завелась. Чуть кто шампиньон из магазина сфотографирует — непременно подпишут: «Осторожно, граждане! Савелий Петрович кушать не велит». И смайлик. И лайков двадцать.

Я из того чата вышел. Тихо, без прощаний.

И грибы теперь ношу не на отлете, а в пакете. В непрозрачном.

Боровик-то был хорош. Честное слово, хорош. Да, видать, не всякому боровику под стать его хозяин.