Часы мистера Финнегана

На углу Двадцать третьей улицы и вечной человеческой глупости стоял ломбард Соломона Финка — заведение, куда Нью-Йорк приносил заложить не столько вещи, сколько собственные надежды под три процента в месяц.

В то декабрьское утро в лавку вошел молодой человек по имени Джимми Каллахан. В руках он держал золотые часы — единственное, что осталось ему от деда, ирландца, который приехал в Америку с одним долларом и умер, честно говоря, примерно с той же суммой.

— Сколько дадите? — спросил Джимми, и голос его прозвучал так, будто он спрашивал не о часах, а о собственной жизни, оцененной оптом.

Соломон Финк взял часы. Повертел. Приложил к уху с видом доктора, слушающего чахоточного. Часы, надо сказать, не тикали. Они стояли на без четверти три — и стояли так, судя по слою пыли внутри, примерно с президентства человека, чье имя Джимми уже не помнил.

— Не идут, — сказал Финк тоном, каким выносят приговор.

— Идут, — сказал Джимми. — Просто им нужно верить.

Соломон Финк за сорок лет в ломбардном деле слышал много любопытных теорий относительно неисправных вещей. Но чтобы часам требовалась вера — такого он не встречал, и это его, старого циника, отчего-то тронуло за то место, где у ростовщиков полагается быть сердцу и где у большинства из них давно уже хранится мелкая монета.

— Зачем тебе деньги, сынок?

Джимми помолчал. За окном ломбарда падал снег — тот особенный нью-йоркский снег, что рождается белым, а через минуту становится серым, будто и он тут, в большом городе, махнул на себя рукой.

— Девушка, — сказал он наконец. — Молли. Она работает в шляпном на Шестой авеню. Завтра Рождество. У нее есть гребни — черепаховые, с камушками, — она их в витрине видит каждый день по дороге на работу и каждый день умирает от того, что они не ее. А у меня, — Джимми криво усмехнулся, — у меня есть только дедовы часы. Которым, как вы говорите, нужна вера.

— И ты хочешь заложить память о деде, чтобы купить гребни для волос девушки, на которой еще даже не женат.

— Женюсь. Как только накоплю на комнату побольше нашей теперешней. В нашей теперешней, — Джимми снова усмехнулся, — если поставить два стула, то один надо ставить в коридор.

Финк долго смотрел на молодого человека. Потом — и одному Богу известно, что творилось в этот момент в лабиринтах его коммерческой души, — отсчитал двадцать долларов.

— Часы, — сказал он строго, — полежат у меня. Выкупишь за двадцать один. Срок — месяц. Не выкупишь — прощайся с дедом.

Джимми схватил деньги, схватил квитанцию, чуть не расцеловал старого Финка (тот увернулся с ловкостью, выдававшей богатый опыт) и вылетел на снег, оставив в лавке запах дешевого табака и той отчаянной, безрассудной надежды, что дороже табака гораздо.

В шляпном магазине на Шестой авеню в это самое время девушка по имени Молли стояла перед хозяйкой, миссис Перкинс, и краснела так, что веснушки на ее носу утонули в общем румянце.

— Миссис Перкинс, — говорила она, — я знаю, это ужасная просьба, и я понимаю, что вы вправе отказать, но... не могли бы вы вычесть из моего жалованья вперед, за три месяца? Мне очень, очень нужно семь долларов.

— Семь долларов! — ахнула миссис Перкинс. — Дитя мое, да на что тебе, при твоем-то жалованье, вдруг понадобилось семь долларов накануне Рождества?

И Молли, глядя в пол, призналась. Есть, мол, один молодой человек. Джимми. У него от деда золотые часы, чудесные, только цепочки к ним нет — так и носит в кармане на веревочке, как бедняк, а ведь мог бы, будь у него хорошая цепочка, вынимать их важно, как банкир. И вот в скобяной лавке через дорогу лежит цепочка — простая, платиновая с виду, а на самом деле бог знает из чего, но красивая, — и стоит она ровно семь долларов, и Молли готова три месяца есть один хлеб, лишь бы Джимми в рождественское утро вытащил дедовы часы на этой цепочке и почувствовал себя человеком.

Миссис Перкинс — женщина, у которой шляпок было много, а сердце, вопреки профессии, всего одно — прослезилась и выдала семь долларов.

Вы, разумеется, уже все поняли. Вы читали эту историю прежде — не эту, а такую же, ибо любовь бедна на выдумки и всегда разоряет обоих сразу. Но подождите. Не спешите.

В рождественское утро в тесной комнате, где один стул стоял в коридоре, Джимми и Молли обменялись подарками.

Молли развернула сверток и увидела гребни. Черепаховые. С камушками. Те самые, из витрины.

А Джимми развернул свой и увидел цепочку. Платиновую с виду. Прекрасную.

Они посмотрели друг на друга.

— Я заложил часы, — сказал Джимми тихо. — Чтобы купить тебе гребни.

— А я заняла жалованье вперед, — прошептала Молли, — чтобы купить цепочку к твоим часам.

И вот тут — если бы это писал кто-нибудь другой, история бы на этом и кончилась, оставив двух влюбленных сидеть в дурацком и прекрасном тупике их взаимной жертвы. Но я обещал вам не спешить.

В дверь постучали.

На пороге стоял мальчишка-посыльный от Соломона Финка, весь в снегу, красный, как рождественский леденец.

— Мистер Каллахан? Хозяин велел передать. — Мальчишка сунул Джимми сверток и квитанцию. — Сказал: часы ваши. Сказал, он их починил, потому что ему было любопытно, действительно ли им нужна вера. Оказалось — нужна была всего лишь капля масла и новая пружинка. Еще сказал: с Рождеством, и что двадцать долларов он записывает в убыток, а убыток — в подарок, и чтоб вы не спорили, потому что он старше.

Джимми открыл сверток. Дедовы часы лежали в вате и — впервые за двадцать лет — тикали. Ровно, уверенно, будто и не стояли никогда.

Молли надела гребни. Джимми пристегнул цепочку к идущим часам. И оба они рассмеялись — тем смехом, который бывает у людей, вложивших все, потерявших все и обнаруживших наутро, что остались богаче прежнего.

Волхвы, как известно, были мудрецы и принесли Младенцу мудрые дары. А эти двое были всего лишь глупы. Но из всех, кто в то утро дарил и получал подарки, они одни были по-настоящему богаты. Потому что старый ростовщик с Двадцать третьей улицы, сам того не желая, доказал им простую вещь: иногда для того, чтобы что-то пошло, и вправду нужна всего лишь вера. Ну и капля масла. И чтобы кто-то, кто старше, взял убыток на себя.